Чёрный Рыцарь (ЛП)

Она кладет руку мне на рот, прерывая мое предложение.
— Мне все равно, что говорит мир. Ты никогда не был и никогда не будешь моим братом. У меня есть один брат, и это не ты.
Я целую ее пальцы, прежде чем убрать их.
— Спасибо, блядь, за это.
Она прикусывает уголок губы.
— Папа говорит, что нам, возможно, придется уехать из страны.
— Мой тоже упомянул об этом.
— Мне все равно, ты же знаешь.
— Нет? — она переплетает свои пальцы с моими.
— Меня удерживают не места, а люди. Это место мой дом, потому что вы все в нем. Если мы поедем вместе, то просто переедем домой.
Я рад, что она так думает, хотя и забывает о важных вещах — таких, как наши друзья и все, кого мы знаем. Но я держу это при себе и меняю тему.
— Если бы этой дерьмовой бури никогда не случилось, куда бы ты планировала поехать в следующем году?
— Имперский колледж, и я собиралась взять Кириана с собой. Ни за что на свете я не собиралась оставлять его с Джанин. Теперь, когда папа рядом, мои планы немного изменились.
— К чему?
— Я не знаю. Небо мой предел. — она гладит меня по тыльной стороне ладони. — Что насчет тебя? Ты все еще хочешь поступить в Гарвард?
— Откуда ты об этом знаешь?
Она краснеет.
— Я слышала, как ты однажды разговаривал с Льюисом.
Я ухмыляюсь.
— Сталкерша.
— Заткнись. Ну что? А ты?
— Нет.
— Почему нет?
— Я хотел поступить туда только потому, что это самое далекое место, куда я могу уехать, чтобы находиться подальше от тебя. Я выбрал этот университет, чтобы сбежать от тебя. Теперь этого не произойдет, даже если ты будешь умолять об этом.
Ее улыбка заразительна, и я не могу удержаться, чтобы не притянуть ее щеку к себе и не поцеловать.
— Тогда каков твой план сейчас? — спрашивает она.
— Ты.
— Я-я?
— Да, ты. Куда бы ты ни отправилась, я за тобой.
— Ну же. У тебя, должно быть, есть какая-то мечта. Тебе все еще нравится читать экономическую часть новостей?
— Да, нравится.
— Значит, ты следишь за бизнесом?
— Возможно, но только если это не будет держать меня подальше от тебя.
— Конечно, не будет. Кроме того, для успеха нужно чем-то жертвовать.
— Единственная жертва, которую я приношу, это реабилитация. Я имею в виду исцеление, а не жертвоприношение.
Выражение ее лица меняется, а темно-зеленые глаза наполняются горечью.
— Когда ты уезжаешь? — спрашивает она тихим голосом.
— Завтра.
— Так скоро? — ее слова обрываются в конце.
— Да, друзья Льюиса Найта работают быстро.
— Да.
— Мне жаль.
Я тоже не хочу уезжать так скоро, но я все равно должен это сделать, так что я мог бы с таким же успехом сорвать это как пластырь.
— Не надо. — она наклоняется и касается своими губами моих. — Я горжусь тобой.
— Я тоже горжусь тобой, Грин.
Слеза скатывается по ее щеке, и она быстро вытирает ее.
Я беру ее за подбородок.
— Эй, в чем дело?
— Просто я так долго ждала, чтобы услышать, как ты скажешь мне что-то подобное.
Я целую ее, вырывая слезу.
— С этого момента ты будешь слышать это все гребаное время. Ты моя, Грин, и я буду защищать тебя ценой своей жизни.
— Я тоже буду защищать тебя.
— Да? От кого?
— От самого себя. От всего мира. От любого, кто попытается причинить тебе вред.
— Так ты теперь мой рыцарь?
— Ага. Привыкай к этому.
— Дай мне подумать над этим.
Я притягиваю ее к себе и поднимаю ее ногу, чтобы я мог погрузиться в неё.
Она уже мокрая. Мы оба стонем, когда я погружаюсь глубоко в нее.
Я трахаю ее так же медленно, как и время, которое прошло, пока я ждал ее эти семь лет.
Я трахаю ее, глядя на нее, давая понять, что она для меня. Мне не нужно быть тридцатилетним, чтобы знать это. Я знал это с того момента, как женщина, которая родила меня, бросила меня, а Ким обнимала меня, пообещав никогда не покидать.
Я знал это, когда она держала меня за руку и плакала вместе со мной, даже когда я сказал ей, что мне не нравится видеть ее слезы.
Тогда я не понимал, что такое левитация в моей груди, но сейчас понимаю.
То, что я чувствую к Ким, связано не только со связью наших тел или нашей историей, но и с нашей болью. Дело в том, что ее присутствие притупляет пустоту, как никогда не притупит алкоголь.
 
Оргазм, который обрушивается на нее, потрясает нас обоих до глубины души. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на шее, шепча:
— Я люблю тебя, Ксан. Я так долго была влюблена в тебя, что не знаю, когда это началось и закончится ли когда-нибудь.
И вот так я просто становлюсь потерянным.
  
Глава 38
 
Ксандер
После того, как она обвилась вокруг меня, поцеловала и что-то прошептала мне на ухо, Ким, наконец, проигрывает долгую биологическую битву со сном и засыпает.
Моя грудь все еще болит при воспоминании о словах, которые она сказала. Например, как сильно она любит меня, как сильно любовь ко мне спасла ее.
В тот момент я не мог говорить. Я все еще не могу, потому что у меня нет права говорить эти слова, когда я ухожу.
Я стою у кровати, полностью одетый, и убираю выбившиеся зеленые волосы с ее щеки. Она тихо стонет, прильнув к моему прикосновению.
Все во мне кричит остаться.
Обнять ее.
Поцеловать ее.
Никогда больше не оставлять ее одну.
Но отец прав, я ее не заслуживаю. Ещё нет.
Бросив на нее последний взгляд, я выхожу из комнаты. Перед отъездом мне нужно сходить в одно место и купить ей подарок, но сначала я достаю свой телефон и печатаю.
Ксандер: Помнишь тот день, когда ты назвала меня своим рыцарем? Мы были в парке, и ты была одета в то зеленое платье принцессы с лентами, кружевами и прочим дерьмом. Твои волосы не были причесаны, а на тебе была эта зеленая корона, которую ты заставила Кэлвина купить на Хэллоуин. Потом ты сказала: «Привет, Ксан. Каждой принцессе нужен рыцарь, и для тебя это большая честь, потому что я делаю тебя своим рыцарем.» Момент, когда я опустился перед тобой на колени, пока ты благословляла меня бамбуковым мечом, подражая королеве, был моим самым счастливым детским воспоминанием. Это был первый раз, когда ты нарядилась и улыбнулась после смерти своей бабушки, и я был чертовски горд тем, что принес радость в твою жизнь. Вот почему я обнял тебя сразу после этого и чуть не сжал до смерти. Когда ты посмотрела на меня своими огромными глазами, я был не только рыцарем, я был чертовым Богом. Я все еще чувствую это, когда ты смотришь на меня, и именно поэтому я должен был ненавидеть тебя после того, как подслушал разговор папы и Джанин.
Я знал. Я просто знал, даже в одиннадцать лет, что не хочу быть твоим братом. Я чертовски ненавидел это, и хотелось кричать об этом вслух. Мне хотелось схватить папу и спросить его, почему, но я держал все это внутри. В течение многих лет я смотрел на тебя и знал, что не могу прикоснуться к тебе. В течение многих лет я жаждал поговорить с тобой, сказать, как мне больно без тебя, и что я скучал по тебе. Я скучал по тому, чтобы быть твоим рыцарем, твоими доспехами против всего мира, но больше всего я скучал по тому, чтобы быть твоим самым близким другом. Чем больше мне этого хотелось, тем сильнее я ненавидел себя и направлял эту ненависть на тебя. Я причинил тебе боль, потому что это причинило боль мне. Я ненавидел тебя, потому что обратное было чертовски невозможно. Я стал Войной, потому что войны это массовое уничтожение для всех, включая меня. 
Я больше не мог быть твоим рыцарем, и это медленно убивало меня. Осознание того, что я являюсь одной из причин, по которой ты решила покончить со своей жизнью, было последним осколком в моей броне, прежде чем она была разрушена на кусочки. Но потом броня снова начала строиться из-за кого-то. Из-за тебя. С той ночи, когда ты ворвалась в мою комнату, обняла и сказала, что у нас нет общей ДНК, я медленно избавлялся от Войны и восстанавливал свою броню.