Лукреция с Воробьевых гор
Вот такие наполеоновские планы строила моя сестрица. И пока делилась ими только с нами, членами семьи. В семью она, в отличие от всяких там эмансипе, верила и будущему мужу Володе отводила заметную роль в своих делах. Он должен был стать помощником, партнером, доверенным лицом. Перед тем как окунуться в работу, сестрица приехала в деревню набраться сил.
Между двумя яблонями папа устроил для нее гамак. И теперь Люся лежала в нем, как тургеневская барышня, в соломенной шляпке с толстым томом в руке и поглядывала, как мы копошимся в огороде. Изредка давала нам дельные советы. Люська читала научные журналы и знала о новейших достижениях даже в области огородничества. Например, о том, что рассаду помидоров надо высаживать не вертикально, а горизонтально. Урожайность увеличивается в несколько раз. Но бабушка ей не верила.
Сестрица дремала, почитывала свои толстые книги. Что-то вроде «Экономики переходного периода». Став деловой женщиной, она отказалась от романов: на подобное чтение у нее не оставалось времени, да и скучно пережевывать в который раз все те же любовные истории.
Но больше всего Люське нравилось посмеиваться надо мной.
— Мурик, посмотри что творится с нашей Лоркой! — громко говорила она своей белоснежной любимице, перебросив ее через плечо, как горжетку. — Косит, пашет, собирает урожай, варит варенье. По осени и молотить будет цепом. Откуда эти перемены в нашей бесхозяйственной, ленивой, нерадивой филологине? Какие ветры надули?
Мурка ехидно щурила продолговатые желтые глаза. Один зрачок у нее лежал горизонтально, другой стоял вертикально, поэтому три года назад бабушка не хотела ее котенком брать, боялась нечистой силы. Но мы с Люськой ее уговорили. Бабушка тяжело разгибала спину и смотрела на меня, прикрыв глаза ладонью, как козырьком.
— Лорочка, детка, отдохни, заклыпалась ты сегодня. Если б ты видела, Люсенька, какая она приехала: ноги не носили, как былинка высохла, под глазами черно. Уходили ее экзамены чуть не до смерти!
На это сестрица сокрушенно вздохнула:
— Ах, бабуленька! Уходила нашего Лорика не учеба, не экзамены, а проклятая любовь.
Бабушка всплеснула руками от радости. У нее осталась только одна мечта: дождить до наших свадеб и дождаться младенцев. К тому же в глазах родни и знакомых наша ученость не шибко котировалась. По древнейшим местным установлениям, единственная и главная карьера для женщины — выйти замуж и родить. Теперь бабушке не стыдно было «от людей»: ее внучки совершенно нормальные, одна выходит замуж, у другой появился ухажер.
Так Люська, не церемонясь, выдавала родне, знакомым мою тайну, не испытывая ни малейших угрызений совести. И при этом не давала мне покоя. Она давно все просекла. Когда звонил Игорь, демонстративно садилась по другую сторону стола и слушала. Потом требовала объяснений. По праву старшей сестры.
Но вскоре Люся нашла себе дело, вернее, поприще, на котором даже прославилась. Стало полегче мне, а главное, отцу, которого замучили земляки. Стоило ему появиться у бабушки, в тот же день являлись ходоки поодиночке и делегациями. Кто с обидой, а кто и со злобой спрашивали:
— Вась, ты в Москве живешь, все знаешь, всех видишь. Объясни, что к чему. Зачем эта перестройка? И так жили не сытно, а теперь совсем жрать нечего: хлеб по талонам, сахар по талонам, даже мыло — по куску в месяц. Да у нас и талоны не отоваришь. Всю ночь надо в очереди стоять за крупой и мукой.
И чуть ли не за грудки его брали, как будто он обязан был давать им отчет за все неполадки и безобразия в державе. Отец багровел от стыда и пытался им что-то объяснять. Но у него получалось слишком сухо, по-газетному. Вначале Люся сердилась, защищала отца и пыталась объяснить мужикам-тугодумам:
— Горбачев — изворотливый и хитрый политик. Перестройку он начал не по своей воле, ему и так неплохо живется, а потому, что дошли мы до края пропасти. Еще немного, и в нее рухнем.
Мужики недовольно загалдели: где уж на краю, давно в яме сидим. А папа обрадовался:
— Вот вам дипломированный экономист. Она все объяснит. А что я? Мое дело — железные дороги.
И на сестрицу скоро нашло вдохновение. Она поняла, что с народом надо разговаривать просто, доходчиво и самые сложные истины подавать им в удобоваримом виде. Этот язык она быстро освоила и разработала свою методику, в которой важное место занимали живые дискуссии.
Помню нашу Люську на крыльце. Отсюда она, как с кафедры, обращалась к своим слушателям и оппонентам. Внизу на чурбанчике посиживал сосед и смолил свою едкую самокрутку. Главный спорщик, дядя Яша, папин двоюродный брат, горячился, кричал и размахивал руками, как ветряная мельница. Другой сосед, из дома напротив, с удовольствием слушал и соглашался и с той, и с другой стороной. Женщины обычно поддерживали Люсю, наверное, из чисто бабьей солидарности.
— Вот ты больше всех кричишь, дядя Яша, — говорила дядьке Люська. — Вспомни, как раньше тебе запрещали завести одну корову, а теперь ты держишь двух, да еще трех свиней, овец, целую стаю всякой птицы. Да раньше бы тебя раскулачили и сослали, куда Макар телят не гонял.
— Правильно, правильно! — соглашались соседи, они одобряли свободу, но не одобряли алчность дяди Яши.
— А что толку! — кричал Яшка. — Завести-то я завел, а чем живность кормить? Раньше хлеб был копеечный, посыпка, зерно, а нынче не докупишься…
— Правильно, правильно! — гудели соседи.
— Раньше вы кормили скот хлебом или ворованным зерном, — безжалостно обличала Люська. — А сейчас нужно взять соток десять земли. Вон ее сколько пустует. И посадить овес или рожь. Осенью тракторист за бутылку ее скосит. Вот и корм для твоей животины, дядя Яша.
Все посмотрели на огромные поля, простирающиеся сразу за нашими огородами. У пригородных колхозов действительно много земли было в забросе. Но в этом году то тут, то там зазеленели частные полоски и нивочки: народ сажал картошку и зерно для скотины.
— Скоро все будет как в старые добрые времена, — мечтала соседка тетя Нюра. — Большие хозяйства, своя земля. Все на своем горбу, конечно. Кто работает, тот и жить будет хорошо. Правильно ты, Люсенька, сказала: посади себе полоску, а не таскай из колхоза или «Заготзерна».
Это был не камешек, а целый булыжник в огород нашего дядьки: он много лет проработал в районном «Заготзерне» не без пользы для своих личных закромов. Поэтому все смущенно потупились. Но дядя Яша и глазом не моргнул. Кто где работал, оттуда и тащил все, что плохо лежит. Все так привыкли к этому за долгие годы, что не считали воровство преступлением. Считалось, что нехорошо красть у соседа и уличать его принародно, а не за глаза.
— До старых добрых времен нам очень долго топать, тетя Нюра. — Люся грустно покачала головой. — Когда-то Россия вывозила хлеб, масло, лен. Но мы доживем до новых, если коммунисты не опомнятся и снова не построят нас в шеренги.
Тут все испуганно воззрились на нее. Но Люська успокоила: всеми обруганная перестройка даровала нам свободу слова. Говорить теперь можно все, даже ругать правительство и генсека. Разве могли мы мечтать о таком!
Теперь сестра за полночь готовилась к завтрашней дискуссии и даже делала выписки из «Экономики переходного периода».
— Мне это непременно пригодится в будущем, — говорила она нам и даже опробовала на домашних некоторые свои тезисы и монологи. — Я должна научиться выступать перед народом, овладеть его языком, изучить его психологию.
Люська считала, что экономику легче будет переделать, чем эту самую психологию. А психология у наших людей, не только деревенских, но и городских, колхозная. Все привыкли жить одинаково — скудно, не любят богатых и трудолюбивых. Если чего-то не хватает, норовят это достать или украсть, а не заработать.
— Откуда в тебе это высокомерие? Ты так говоришь о народе, как будто сама не народ. А кто же ты тогда? — сердился папа.
— Народ, конечно народ, — соглашалась Люська. — Но только не корешки, а вершки. Моему поколению, папа, выпала на долю нелегкая миссия. Мы будем перестраивать Россию…