Издатель (СИ)

«Точно тёмными делишками занимается, демонюка», — размышлял Сивый. — «И прослушки видать боится от штабистов, раз в квартире вопросы решает». 
Велик у подъезда Сивый бросать не стал и тупо потащил с собой на третий этаж, там оставил на лестничной клетке у почтовых ящиков.
Единственное, что не билось в голове — как такой ушлый тип, как Жаба до сих пор не выбил себе отдельного жилья и ездя на «Чайке», жил в задрипанной коммуналке, будто обычный советский работяга коим Вениамин Бенедиктович не являлся ни в одном глазу. Впрочем ответ на вопрос поджидал у квартиры критика.
«Что да движ-Париж», — задался вопросом Сивый, приподнимая бровь, как Дуэйн «Скала» Джонсон в «Форсаже». 
На третьем этаже у квартиры Вениамина Бенедиктовича собралась внушительная очередь. Молодые девчата сидели на лестничной клетке, толпились у дверей тамбура. Каждая держала в руках тетрадку или блокнот. Тамбур к квартире Жабы оказался закрыт. 
«Вон оно что», — Боря обнаружил на двери в наличии один звонок на все пять квартир. — «Веня то оказывается весь пролёт приватизировал».
Так оно и было, под хоромы Вениамина Бенедиктовича было выделено аж пять коммуналок.
— По какому случаю митинг, товарищи дамы? — спросил Сивый.
Вопрос предназначался девчонке в мешковатой кофточке и юбке-гармошке по колено. 
— Занимайте очередь, молодой человек. Здесь запись. 
— За вами можно пристроиться? — подмигнул Боря, резонно полагая, что очередь к Жабе на приём. Любил Вениамин Бенедиктович зачеты у себя дома принимать, особенно у студенточек симпатичных. 
— За мной вообще-то уже четверо заняли, — она горделиво вздернула носик. — И ещё трое подойдут. 
— Э-э... ясно. 
Сивый уже собрался разворачиваться и уходить (ну не ждать же пока очередь сдвинется, равно полдня терять), как другая девчонка наряженная в джинсы и олимпийку, вдруг перепрыгнула через перила и надула перед лицом Сивого жвачку в пузырь, который смачно лопнул.
— Шулько!
— Ленка? 
Признаться Борис Дмитриевич не сразу узнал свою однокурсницу Семейку. Ту самую деваху, которая вчера модерировала встречу поэтов в институте. Старосту группы и бывшую одноклассницу. 
— Здорова Борь, — она протянула Сивому руку смотря с восхищением. — Ты теперь у нас звезда!
— Чего? 
— Слава видящим, слава вещим, Слава любящим всё понять! — наизусть зачитала Ленка Семейка строки из стиха Соло Моновой.
Девки вокруг заслышав эти строки заохали все как одна.
— О май гад, это Боря Сивый?! — взвизгнула девчонка в юбке-гармошки и принялась обмахиваться тетрадкой, едва сознание не теряя. 
— Дождались, девки! Он пришёл!
— Это правда он?
— Ленка узнала!
Ещё одна красотка открыла свой блокнот, протиснулась между другими охающими и ахающими девчатами и вручила Сивому блокнот. На желтоватых страницах в клеточку были написаны строки стихотворения. Эти самые «Слава видящим, слава вещим, Слава любящим всё понять!». А вокруг строк — несколько десятков сердечек нарисованных разными цветами.
«Во как», — изумился Борис. — «Внатуре звезда, едрить колотить». 
Девка вытащила ручку торчавшую за ухом и жарко выдохнула:
— Распишитесь?
«Стихи не мои, конечно, но так-то не западло девку осчастливить», — решил Сивый, все ещё не понимая откуда привадило такое счастье
— Кому подписывать?
— Лизе, — девчонка залилась густой краской и едва не растаяла. Голову робко уронила на грудь. 
— Готово.
— Ой спасибочки.
— На здоровье.
Боря подписал блокнот, оставил закорючку в виде росписи и обвёл надпись в сердечко — по приколу, пусть будет. 
Меж тем к нему уже целая очередь выстроилась — девки повытаскивали тетради и блокноты и облепили Сивого со всех сторон. И на удивление Бориса Дмитриевича у каждой были выписаны те самые стихи. Отказывать девкам Сивый не стал. Наставил закорючек в виде автографов. Ему не сложно, а девкам приятно. 
— Это правда?
— Правду говорят? 
Вдруг начали спрашивать девки, наседая с разных сторон одновременно. 
— Смотря что говорят, — улыбнулся Сивый, давно выработавший привычку не отвечать конкретно прежде, чем не появится полный объём информации. 
 
— Июнь, Москва — Олимпийский! 
— Э-э... 
Сивый хотел уточнить, как его касается Олимпийский и что именно там должно произойти в июне, да не успел. Дверь тамбура открылась и на лестничную клетку вышел Жаба. Место костюма на нем сидел домашний халат, в тапочках. Единственное, что осталось от былого — очки в телесного цвета оправе на переносице. В домашнем халате Вениамин Бенедиктович смотрелся ещё более нелепо, чем в костюме при галстуке, хотя халатик у критика не из дешёвых. 
Жаба поправил очки, осмотрел собравшихся строгим взглядом вершителя судеб. Все разом замолчали, перестали кудахтать, больно авторитет у критика был высок и непререкаем. Стоило взгляду Вениамина Бенедиктовича остановится на Сивом, как его глаза будто оттаяли и в них появилась, прости господи, всеобъемлющая ласка. 
«Это че такое, блин?».
— Боря, проходи дорогой друг, я тебя все утро ждал. 
«Дорогой?» — изумился пуще прежнего Сивый — «С каких ты пор, неуважаемый человечек я тебе в друзья попал? Ну ладно, посмотрим чего хочет этот нелепый индюк». 
— А как же очередь? — уточнил Борис Дмитриевич. — Девчонки раньше меня пришли. 
— Так они тебя ждали, Боренька, — Жаба расплылся в фальшивой улыбке. Ты проходи, не стой. — Нам многое надо обсудить. 
  
Глава 4
 
 
«У нас многопартийная система: одна партия у власти, а остальные в тюрьме» 
 
Николай Бухарин.
 
— Разувайся, Боря, одевай тапочки, дорогой и проходи в кабинет, — велел Жаба, элегантно взмахнув рукой.
Из кармана его халата появилась настоящая кубинская сигара, новенькая. Ее Вениамин Бенедиктович поднёс к ноздрям, вдохнул аромат душистого табака, закрыв глаза, и медленно выдохнул. Из кармана тотчас появилась зажигалка, причём не какая-то залипуха, а настоящая забугорная зиппа, которую в Союзе достать можно было по большому блату. К потолку коридора устремился сизый дымок и пространство заполнилось едким ароматом. Толстяк сделал несколько глубоких затяжек, выпустил в воздух пару колечек и сухо закашлялся. Взял со стоявшего у двери комода кофе в белой чашке и сделал малюсенький глоток, так — горло прополоскать. Видать оставил здесь, пока в коридор выходил. Сивый уловил приятный запах свежесваренного кофе, хорошо сочетавшийся с запахом кубинского табака и даже сглотнул. Это не цикорий у бабушки на кухне заваривать, кофе Жаба пил натуральный.
«Неплохо так местный царёк устроился. Губа не дура, гаванский табачок смолить и натуральный кофе пить», — заключил Сивый, шагая по коридору в белоснежных тапочках.
Как он и предположил, Жаба раньше времени занялся приватизацией и присвоил себе сразу весь пролёт с коммунальными квартирами. Оных здесь насчитывалось целых пять. Выходила огромнейшая квартира с хорошо сделанным ремонтом. Явно критик денег на себя любимого не жалел. 
«А я переживал, что не устроился по жизни бедолага».
По полу коридора тянулся длинный ковёр сделанный явно под заказ, с витиеватыми узорами издали напоминающими советскую символику серпа и молота. На стенах висели портреты. По правую сторону классиков советской литературы, от Горького и Шолохова до Ильфа и Петрова. По левую руку — изображения генеральных секретарей ЦК партии, от Ленина и Сталина до Андропова и Горбачева. Все в позолоченных рамках, дорого богато.
«Критик, мля, пока поэты и писатели в трущобах жопа к жопе мнутся в тесноте, этот карась себе хоромы отжал».
Как раз в одной из комнат бывшей коммунальной квартиры у Вениамина Бенедиктовича помещался рабочий кабинет. 
— Проходи, Боренька, чувствуй себя как дома, — крякнул Жаба из-за спины, когда Сивый на пороге на секунду застыл.