Письма в пустоту (СИ)

— Доверие, я подарил его тебе, — сказал Альентес грустным голосом, — Это был мой самый ценный дар. Неужели, Диего, ты спокойно отдашь меня…
— Нет! — закричал я.
Альентес отвернулся.
— Но что мы можем, — шептал я.
— Бежать!
— Я не… Я не знаю! Куда?
— Диего, — Альентес покачал головой, — Мы не сможем, так ведь? Но, прошу, забери меня, не отдавай этому ублюдку!
Я схватил друга за руки и сжал его ладони в своих.
— Я заставлю Рауля… Он не откажет!
— Я не хочу с тобой расставаться, Диего, только не это! Я не вынесу…
— Мы будем вместе, обязательно! Мы ведь лучшие друзья! А пока Рауль не решил проблему, пиши мне письма. Ты ведь сможешь сделать это!? Воспитанникам не возбраняется.
— Письма… Для меня невыносимо мучительно и день без тебя прожить, тем более с Игнасио. Я боюсь его…
— Аль!
— Что?
— Я не отпущу тебя, никогда! Иначе мне не нужна жизнь.
— Не шути так!
— Я серьезно.
— Тогда давай убежим??!!
— Аль, но куда… Как ты себе это представляешь? Я не знаю…
— Диего, — Альентес выдернул ладонь из моих рук, — Значит, мы останемся здесь. Мы не можем решиться на рисковый шаг, потому что мы слуги… Наша доля подчиняться, это наш путь.
— Аль, не отталкивай меня!!! — закричал я сквозь слезы.
— Нет, это нас отрывают друг от друга! Но я не хочу, не могу, это все сон, — Альентес тоже плакал.
В какой-то момент он зарыдал в голос, бросаясь мне на шею. Я обнял его, крепко прижимая к себе, и заговорил сквозь рыдания и всхлипывания:
— Я клянусь, я сделаю все, чтобы мы вновь соединились. Верь мне, ладно!? Я никогда тебя не подводил, и впредь не буду! Ты ведь веришь?
— Да, Диего! Верю! Спаси меня, спаси… Я не хочу в руки Игнасио, я не хочу умирать! Я не хочу стать как Слепой Скиталец… Мне страшно!
— Все будет хорошо. Пиши мне и страх уйдет, потому что даже частичка меня станет тебе щитом, даже одна клеточка моей души будет ожесточенно биться за тебя! В любой ситуации! Аль, я люблю тебя больше всех! Верь мне!
— Я верю, верю, верю!!! Диего, только ты можешь мне помочь…
Мы оба зарыдали в голос, уже не стесняясь слез и своей слабости. Мы верили в лучшее…
Но только через 9 с половиной лет я снова увидел Альентеса.
От осознания глубины моей боли я вскрикнул и проснулся.
Ныло под сердцем, голова стала тяжелой, а ресницы слиплись от слез.
Я хотел выть, но взял себя в руки.
Чудовищно… Как я мог забыть о страданиях Альентеса и жить так спокойно все эти годы? Хотя, видит Бог, не было и дня, когда я не воскрешал в памяти светлый образ товарища или не рвался к нему всей душой. Но выхода не было, я не мог осуществить желания, поэтому приходилось забивать гнетущее чувство безысходной тоски обыденными делами. Но, когда с моих губ слетало имя «Альентес», я вновь погружался в вихрь красочных эмоций, то рвущих, то ласкающих мою душу.
Я до сих пор люблю Альентеса. Теперь это так очевидно.
Вот почему я здесь!
Вот почему, увидев его травмированного и мучающегося от боли, я прорыдал всю ночь тихо в валик, служащий мне подушкой, так чтобы никто не слышал.
Его боль — моя боль.
Альентес пришел поздно вечером. На нем просто лица не было. Выглядел мой товарищ подавленным и разбитым.
Швырнув какой-то глянцевый пакет на пол, он в довершении ко всему пнул его ногой, при этом смачно выругавшись.
— Что это? — удивился я.
Альентес не ответил. Он проследовал на кухню и, не удосужившись даже спросить разрешения, принялся за еду.
Естественно я не возражал. Ведь я для него готовил, и было бы кощунством вообще требовать благодарности за мои мизерные старания.
Я занял место напротив друга. Мне в глаза сразу бросилось отсутствие повязки на лице Альентеса и жуткий набухший рубец, пересекший багрянцем ровно по диагонали его веко и бровь. Опухоль еще держалась, но красный капиллярами глаз уже просматривался. Я вздрогнул, на зрачке столь любимого мной вишневого цвета отчетливо виднелось бельмо.
Я нахмурился.
Альентес понял мой взгляд и мою печаль, он развернулся вполоборота, так чтобы я не мог наблюдать его рану, и ничего не говоря, продолжал есть.
 
— Где твоя повязка? Где швы? — вскоре я не выдержал.
— Надо полагать, остались в глазном центре, — бесстрастно отозвался Альентес.
— Ты ходил к врачу?! Слава богу! Что тебе сказали?
— Ничего особенного.
— Все хорошо?
— Естественно.
— Как зрение?
— Нормально.
— Точно???
Молчание.
— Аль, я так переживаю. Рана зарубцуется, а шрам?
— Останется.
— Блин!
Альентес не прореагировал.
— Ты прав, — выдохнул я, — Главное, чтобы ты видел.
— Не требуется, я справлюсь и с одним глазом.
— Что? Ты на что намекаешь? Что это значит??? — испуганно затараторил я, теряя слова.
— Я ослепну на правый глаз, — сообщил Альентес тоном робота.
— Аль!!! — моя душа ушла в пятки, и я не мог сдержаться, чтобы не состроить скорбную мину.
— Все нормально, мне не мешает.
— Надо срочно в братство!
— Нет, не было приказа. К тому же я не позволю вставить мне в голову уродливую линзу, — бескомпромиссным тоном заявил Альентес.
— Но ведь… — попытался возразить я.
— Игнасио против протезов, они уродуют. Я покорно выполняю волю Учителя.
На этом разговор был окончен, и Альентес ни под каким предлогом не собирался его продолжать, бесполезно было даже пытаться.
Я застыл в печальной задумчивости, глядя сквозь стол в пустоту. Мои мысли стали тусклыми, и только горечь властвовала у меня на сердце.
— Можешь посмотреть, что в пакете, — проговорил Альентес, завершив прием пищи и закуривая сигарету.
— Да?
— И забрать себе…
Я принес пакет на кухню и выгреб оттуда новые явно качественные вещи.
— Откуда это? — изумился я.
— Гленорван.
— Что??? — мои глаза чуть ли не вылезли на лоб.
— Да. Он играет со мной. В записке написал, что в сутане я буду смотреться глупо среди светского бомонда московской оперы, куда он отправится завтра…
— Вы так тесно общаетесь?
— Он же рассекретил меня, — бесстрастно отозвался Альентес, приканчивая сигарету и принимаясь за следующую.
— Господи…
— Не нагнетай.
— Но!
— Излишне.
— Аль…
— Я все контролирую.
— Ладно, — я понурил голову, отчетливо сознавая, что с ним лучше согласиться.
Альентес встал и подошел к окну, всматриваясь во мрак улиц. Его зрачки отражали трепещущие огни блудного города. Я подумал, когда он так задумчиво смотрит — вечность в его глазах. Вот бы запечатлеть его таким на рисунке…
По моему телу пробежала дрожь и сердце, ужаленное не то сожалением, не то восхищением, застучало громче. Я сглотнул комок, и принялся разглядывать вещи по второму разу.
— А он прав, — протянул я, закончив осмотр.
— В чем? — Альентес глядел на меня в отражение оконного стекла.
— В сутане ты только внимание к себе привлекаешь. Я вот ношу ее лишь из солидарности с тобой, чтобы, когда мы идем вместе, не диссонировали.
— Я уже не хожу с тобой. Задание для тебя, брат Диего, окончено.
— Ну, не суть. Просто американец прав. Лучше переодеться в мирскую одежду.
— Тебе надо, ты и переодевайся, — хмыкнул Аль.
— Если Гленорван пойдет в оперу, тебя туда могут не пустить. Тем более ты постоянно с собой таскаешь Реновацио!
— Неверно, — равнодушно заметил мой товарищ, — Когда я ходил в Цирк, Реновацио покорно дожидался в укрытии, под лавкой. Мне не обязательно все время держать его при себе, в экстренном случае я могу убить и голыми руками.
— Я не сомневался! — сдался я.
Альентес промолчал.
— Но все-таки, почему он так добр к тебе? — я выдал свою обеспокоенность.
 
— Добр? — Альентес скептически приподнял бровь здорового глаза.
— Я не знаю, как правильно выразиться.
— Лучше молчи.
— Аль!