Письма в пустоту (СИ)
То есть ты… Хм, я запутался, как мне писать письмо… Ну ладно, Диего, я продолжаю.
— Зачем ты приехал в Москву? — спросил я.
— Дурачок… Ты не понимаешь?
— Не требовалось. Я не хотел тебя здесь видеть.
— Извини, разочаровал! Испортил вашу с Гленорваном идиллию.
— Не понимаю, почему ты злишься. Для твоей безопасности правильнее было бы остаться в монастыре.
— А мне наплевать на пресловутую мою безопасность!!! — ты разозлился, Диего.
— Детское безрассудство.
— Нет! Аль! Это любовь.
— Хм…
— Неужели не понятно, что я злюсь, когда ты себя оговариваешь, когда спешишь оказаться с Гленорваном, а не со мной, когда болеешь или ранен. Я выхожу из себя только потому, что ты мне небезразличен, я люблю тебя, одноглазый дурачок.
— Диего, — я обнял тебя, — Я не заслуживаю… Ты не должен мне прощать ситуации с Винченцио.
— Не напоминай! До сих пор руки на него чешутся. Я ему зубы выбил!
— Диего!!!
— Аль, не удивляйся. Никто не смеет причинять тебе боль.
Неожиданно мне стало так смешно, что я не смог подавить смешка, нелепо вырвавшегося у меня изо рта.
— Ты смеешься… Жаль, что этому научил тебя не я, а змей Акведука… — с заметной печалью проговорил Диего.
— Я смеюсь, потому что ты делаешь столь громкие заявления, будучи прикованным к трубам на потолке, стоя в тюрьме врагов и фактически абсолютно беспомощным.
— Да, смешно прозвучало, — согласился ты, нарочито веселым тоном.
— Тебе Рауль помог попасть в Москву?
— А есть еще кандидаты на роль помощника?
— Вот он дурная голова. Столько проблем себе нажил.
— Да, я поступил эгоистично, прося у него помощи… Надо будет извиниться.
— Если выберемся отсюда живыми.
— Я пойду на все, чтобы спасти тебя! — рявкнул Диего.
— На что? — выразил я скепсис, — Разве ты что-то знаешь?
— В смысле? Знаю, о чем?
— О покушении на Буденброка… О нашем шпионе в Акведуке…
— Покушении? Как? Меня еще не допрашивали, я не в курсе произошедшего. Но…
— Что но?
— Я точно знаю, что все монахи были отозваны. Мне проболтался проводник вагончика.
— Значит, не все. Некоторые получили новое задание, как мы видим.
— Но я ничего не знаю…
— И я. Поэтому тебе не на что идти ради моего спасения…
— Аль!
Диего резко повернул голову ко мне и наши лица встретились. Меня ждал страстный поцелуй оголодавшего по душевному теплу человека. Но я не противился, не знаю почему, я предпочел подчиниться потоку чужого сладострастного желания. Точнее, вовсе не чужого, а твоего, мой ненаглядный Диего. Ведь я тоже люблю тебя…
Раздался тяжелый стук двери, и в камеру ввалились двое охранников, они скрутили меня и, снабжая свои действия издевками над увиденным действом, приковали к трубам на потолке точь-в-точь, как Диего.
— Не трогайте его! — завопил мой друг.
— Заткнись, кучерявый! — в ответ кинули суровые конвоиры и удалились.
Я прекрасно понял их. При Джордже никто не смел нарушить его просьбу, поэтому изначально со мной обошлись с долей обходительности, не как с пленником и злейшем врагом. Но стоило Гленорвану удалиться, как меня поспешили вернуть на мое истинное место. Как и полагается, я вновь стал грязным отбросом ордена «розы и креста».
— Аль, потерпи, главное не обращать внимания на затекшие плечи, — ты, Диего, пытался изо всех сил меня успокоить.
— Да все нормально, ничего страшного. Это не то, из-за чего можно и нужно переживать.
— Аль… Даже я вчера выдавил из себя слезу! Я знаю, как тяжело терпеть…
— Ты? — всерьез обеспокоился я, — Неприятная новость. Но я привык к неудобствам гораздо больше твоего, так что не волнуйся за меня. Тебе приходится гораздо хуже.
— Ничего подобного!!!
— А вот и да!
— А вот и нет. Для меня никого важнее тебя в целом мире не существует, даже я не в счет.
— Диего… Да я не заслуживаю и частички твоей любви.
— Брось. Выкинь эту ерундовину из головы! Я же видел, как ты улыбался тогда в зоопарке… И потом много раз, когда сопровождал Джорджа.
— Ты следил… Я знаю… Прости, что доставил тебе столько неприятностей.
— Прощаю, — Диего рассмеялся.
— Странно…
— Что?
— Неужели ты готов мне все простить? Так легко?
— Ты ничего не сделал…
— Ты действительно так полагаешь? Диего, но я ведь ушел из монастыря, бежал к врагу Гленорвану, я фактически предал братство.
— Которому никогда не служил? — с вызовом произнес ты, — Никого ты не предал. Ты ведь сам много раз говорил, что служишь только наставнику, гореть ему в аду, Игнасио. А значит, после того, как он от тебя отказался никаких обязательств перед братством у тебя и быть не может. Ты им ничего не должен!
— А Гленорван… Ты прощаешь мне Джорджа?
— Эмм, ну, признаться честно, я ревновал поначалу. Но потом, увидев тебя счастливым, я рассудил, что ты так долго страдал, что заслужил минуты радости, пускай и с другим человеком. Предъявлять тебе претензии было бы эгоистичным капризом.
— Диего… — мне стало грустно, — А Винченцио… Прощаешь и такой постыдный поступок?
— Забудь! — оборвал меня Диего. Тебе видимо тема была крайне неприятна, впрочем, как и мне.
— Так просто…? Ты не можешь меня простить за такое!!!
— Сказал же, забудь. Ничего не было и точка.
— Но…
— Все! Для меня так… Если хочешь себя терзать лишний раз, то делай это молча, и чтоб я не видел! Но я честно говорю, проблема яйца выеденного не стоит.
— Ты светлый человек, Диего…
— Но я тебя не заслуживаю, — перебил и продолжил за меня ты, конечно же, в шутку, — Да, слышал я уже. Уволь. Ты можешь быть хоть триста раз недостойным моего, как ты говоришь, света, мне все равно. Для меня ты навсегда останешься самым лучшим!
— Какой же ты… Упертый!
— Да. А знаешь почему? Я люблю тебя, и мое чувство придает мне силы. Понял?
— Хм.
— Теперь ты далеко, — недовольно протянул Диего, — Не могу тебя поцеловать.
— Конь… итальянский.
— Нет, трактор.
— Беларусь?
— Ха, шутишь… Мне так приятно, теперь даже легче стоять.
— Ты невозможен.
— Аль, скажи, что ты ко мне чувствуешь?
— Что за вопросы!
— Но мне надо знать. Очень важно.
Что чувствую… я задумался. А ведь я и, правда, не размышлял еще ни разу над этим вопросом. Я, вспоминая Диего-маленького, с замиранием сердца произношу слова любви, но к тебе взрослому, я и понятия не имею, что чувствовать. Да, конечно, в тебе есть мой любимый друг, он растворился в твоем сердце и пророс новой личность. Но ведь прежний Диего изменился, и все что произошло между нами в недавнем прошлом, лишний раз свидетельствует о моей правоте.
Так что же я все-таки чувствую?
Неприязни точно нет. Равнодушие? Не думаю. Когда мы рядом, мое сердце бешено стучит, когда мы дотрагиваемся друг друга я готов расплакаться от нежности твоих прикосновений и от счастья испытывать их на себе. Мне хорошо… И я не мыслю свою жизнь без тебя, ведь только ты на протяжении бесконечно долгих лет моей муки в руках Игнасио оставался путеводной звездой среди мрака и боли. Диего, ты дорог мне.
Похоже, на признание в любви…
— Аль, — ты перебил мои мысли, — Неужели, я настолько тебе безразличен?
— Э… ну… — я понятия не имел, как правильно себя вести, точнее как признаться в любви. В письмах я уже сто раз открывал сердце, но реальность не письма, рожденные моим сознанием, здесь я пасую.
— Раз так… Тогда прости меня… — опечалился ты.
— За что? Я? Тебя? Ты в своем уме?
— Да. Прости, что принудил тебя тогда в поезде… И до того тоже, нагло воспользовался ситуацией!
Принудил? Воспользовался? Не было ничего такого. Только не ты, Диего, к тебе нельзя отнести выдуманные тобой же определения. Ты не виноват… Это все я. Я сам… хотел…
Меня словно прошибло током, я вздрогнул.
Все так и есть, я сам хотел быть любимым тобой, Диего.
— Не смей извиняться, — строго приказал я, — Я не стою твоих сожалений. Ко всему прочему, не вижу твоей вины, я сам… Сам не был против.