Тридцать дней до развода (СИ)

— Черные? Я обожаю «Реальных упырей»! Ты смотрел сериал, который по фильму сделали?
— Нет, я больше романтические. И семейные, — качает он головой.
— Романтические? Серьезно? Ты?
— А что? — как-то обиженно спрашивает он.
— Ты такой… Брутальный!
— Я — брутальный? — изумляется Богдан и на всякий случай даже откидывает козырек от солнца, чтобы посмотреть на себя в зеркало.
Руку он при этом убирает, и я вздыхаю спокойнее.
— Ну… надежный. Сильный. Настоящий мужчина! — сыплю я словами. Искренне, но все равно стараясь заболтать наш слишком горячий момент.
— Ты так думаешь? — недоверчиво спрашивает он, поворачиваясь к зеркалу то правой щекой, то левой. На левой щетина растет чуть гуще, и он трет ее, словно надеясь стереть лишнее.
— Мммм… — У меня аж пальцы дергаются, так хочется тоже потрогать. Вообще, я страшно скучаю по его губам.  Одновременно твердым и нежным, настойчивым и ласковым. Всего один… ладно, два поцелуя — и безнадежная зависимость. Как это получилось?
— Думаешь, брутальный и настоящий мужчина не может любить ромкомы? — косится на меня Богдан. — Или семейные комедии?
И мы снова цепляемся языками, как тогда, на кухне у Светки. Дурацкая ведь тема — комедии. Совсем не эротическая, не такая горячая, как электричество между нами. Да с любым другим мужчиной я бы давно перевела разговор на что-то поинтереснее. Почему же с ним совсем не скучно это обсуждать?
— Ну, мужчины обычно любят боевики и фантастику, — заявляю я. — Чтобы взрывов побольше и мужественный герой…
— Мужественный или брутальный? — прерывает меня Богдан.
— Оба! — строго сообщаю я. — Так вот, мужественный герой ползет по вентиляционным тоннелям…
— Ты пересказываешь «Крепкий орешек» или я ошибаюсь?
— Ты смотрел? Разве это романтическая комедия?
— Семейная, — веско говорит Богдан, заруливая на стоянку у «Леруа». Но нам еще надо договорить, поэтому мы остаемся в машине, не торопясь на улицу. К тому же, там бушует тот самый весенний ветер, от которого нет спасения. Ветер перемен, да?
Не сбежать, не спрятаться.
— С такой классификацией очень многое станет семейной комедией.
— Тем не менее. Она еще рождественская.
— Уговорил! — поднимаю я руки вверх. — Но семейные мужчины тоже не любят. Это мы играем в дочки-матери, поэтому нам интересно посмотреть, как играют другие.
— Я, кстати, играл в детстве.
— В дочки-матери? — изумляюсь я.
— Ага. Я был папой, который возвращается с работы, ругает суп и идет гулять с ребенком.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍
— Ругает суп, значит… — качаю я головой, представляя свою будущую совместную жизнь с ним.
Кажется, он тоже понимает, что сболтнул что-то не то, и быстро отмазывается:
— Меня заставляли!
— Какой ты суп любишь? — Мне вдруг становится интересно.
— Вообще не ем суп, — качает головой Богдан. Колеблется, косясь на меня, и делает вид, что сдается, говоря шепотом: — Ну ладно… Ем только сливочно-тыквенный. Но это большой секрет!
— Почему секрет? — тоже шепотом спрашиваю я.
— Потому что сердце моей мамы будет разбито. Она согласилась не заставлять меня есть гущу в борще только под клятву, что когда я вырасту, никогда-никогда не буду есть суп вообще! Поэтому я тайком езжу в другой город и прячусь за темными очками, если хочу съесть тыквенного супа… — Богдан лезет в бардачок, задевая меня рукой, и толпы мурашек вновь проносятся по телу, но он слишком увлечен тем, чтобы достать и надеть «полицейские» темные очки. — Теперь ты знаешь мой страшный секрет, — говорит он, и в стеклах очков отражается моя восторженная гримаска. — И будешь меня шантажировать.
— А тут ведь есть фудкорт? — верчу я головой. Кроме «Леруа» в торговом центре еще несколько крупных магазинов и наверняка должны быть и кафешки. — Пойдем поищем тыквенный суп!
Мы едим его — настоящий, на сливках, посыпанный тыквенными семечками! — и почему-то безумно хохочем, как обкурившиеся клевера мартовские зайцы. Зачем людям алкоголь и наркотики, когда можно до одури влюбиться в незнакомца, которого видишь первый раз в жизни, и наслаждаться пузырьками малиновой газировки в крови от одного только взгляда глаза в глаза? С чего только ни начинается прекрасная ерунда, которой занимаются люди вдвоем — чувствуя себя абсолютно счастливыми. Как никогда в жизни!
 
По магазину мы бредем сытые, довольные — и держась за руки. Как-то незаметно так получилось, никто на этом внимания не акцентировал. Просто сплелись пальцы — будто так и надо. Словно мы всегда так ходили по ремонтным гипермаркетам, выбирая всякую ерунду для дома.
— О, я хотела еще в Москве купить себе такое кресло! — восторгаюсь я, глядя на плетеное из лозы яйцо, качающееся на железных цепях.
— Почему не купила?
— В съемной квартире нельзя было вбивать в потолок крюк, — печально поясняю я. — Там вообще ничего нельзя было менять. Хотела обои поклеить — ярко-оранжевые, в полоску — тоже оказалось нельзя.
— Обои чем не угодили? — удивляется Богдан.
— Вся Москва сдает и снимает квартиры с белыми стенами, как в операционной, — жалуюсь я. — Пришлось бы после меня полный ремонт делать, слишком дорого.
— Бедная моя девочка, как ты не зачахла там? — Он тискает меня вроде бы шутливо, но мы оба понимаем, что это такой законный способ немножко потрогать друг друга, не нарушая клятв.
— Я купила много-много плетеных ярких ковриков, — хвастаюсь я. — Как у бабушки в старом доме были. Ужасно скучаю по нему, но бабушка одна уже не справлялась, пришлось продать и переселить ее к маме. Там такая яблоня росла! Яблоки огромные, почти белые и сладкие невозможно!
Я осекаюсь, потому что Богдан смотрит на меня… Ох, как он смотрит!
Нежно и пронзительно одновременно. Будто жалеет, но при этом еще и любит. И очень хочет что-нибудь сделать… Но нельзя.
Хотя кое-что можно же?
Он подтягивает меня ближе к себе, вынуждая взять его под руку, быстро целует костяшки пальцев и тут же отворачивается, ненатуральным бодрым голосом восторгаясь:
— О, смотри, какая люстра прикольная!
— Вау! — Я даже подпрыгиваю, потому что люстра и правда чумовая. — Жаль, ее себе никто не захочет из клиентов, я бы прямо вокруг нее интерьер выстроила!
Богдан отклоняется и снова смотрит на меня очень-очень странно.
— Что? — пугаюсь я. — Что случилось?
— Ты такая красивая, когда загораешься своей работой, — говорит он. — Любовался бы и любовался.
— А в остальное время не такая? — надуваю я губы, прекрасно понимая, что провоцирую, что флиртую, хотя нельзя. Но так сложно держать себя в руках, когда точно знаешь, что этот прекрасный сильный и суровый мужчина — правда-правда! — с радостью подхватит игру. Улыбнется. Не одернет. И… теперь я знала, что еще он — вовремя остановится.
Можно ему доверять.
— В остальное время ты нежная, — говорит он, и я даже начинаю сомневаться в последних выводах.
— Это я-то нежная?.. — бурчу смущенно.
— Поверь мне… брутальному мужчине, — смеется он. — Мне виднее.
Ехать обратно ужасно тяжело. Но невозможно насовсем сбежать в мир фантазий, в нашу на двоих уютную вселенную, где все так, как должно было быть… если бы мы встретились раньше.
Мы молчим всю дорогу до дома, только сплетаем пальцы — не позволяя себе большего.
Меня потихоньку начинает грызть чувство вины за этот побег от реальности. От своих собственных твердых решений. О чем думает Богдан, когда вот так хмурится, глядя на совершенно пустую дорогу, — я не знаю. Наверное, и знать не хочу. Своей вины мне больше, чем достаточно.
 
Когда у него звонит телефон, лицо его на миг светлеет. Он говорит:
— Алло! Привет! — Но потом слушает, что ему говорят, и грозовые тучи вновь застилают небеса. — Прямо сейчас? Хорошо. Не волнуйся. Да, заеду.
Он поворачивается ко мне, и по его лицу я вижу, что разговор будет… сложным.