Моя страна - прежде всего! (СИ)
— Это какие? — с удивлением спросил старший майор.
— Обращение немцев с местным населением. Зверства вермахта и СС. Случаи людоедства в блокадном Ленинграде… — смотря прямо на следователя, произнёс он.
— Что? Какое людоедство? Вы совсем спятили? — с недоверием спросил Круглов.
— Нет, не спятил. Когда немцы окружили город, люди начали голодать. Главные продовольственные склады были уничтожены, жители начали есть кошек, собак, крыс… а самые опустившиеся и людей. Норма хлеба в день на одного человека, жителя города, иногда составляла 125–150 грамм. У военных чуть больше. Вы представляете себе что такое 125 грамм хлеба в день? — голос Саши дрогнул. — Нет, не представляете! И я не представляю! А люди это ели! Знаете, что ещё они ели? — его понесло, рассказы стариков, переживших блокаду, всплыли в памяти.
Круглов хотел что-то сказать, но Александра уже было не остановить.
— Они ели кожу, понимаете? Кожу сапог, ремней, курток! Ещё делали суп из мучного и строительного клея, который соскребали под обоями! Как думаете, вкусно это было?! Ах да, я забыл про деревья, их тоже ели! И при этом, даже не тронули животных в зоопарке, представляете? Умирали от голода, но не ели их! Люди умирали в промёрзших квартирах, просто засыпали и всё! Иногда целыми семьями, потому что некому было сходить за продуктами, сил не было! Умирали и прямо на улицах, когда везли на санках трупы своих детей и родителей! Блядь, да вы ни хрена не можете этого представить!!! Это надо испытать самому! Я читал дневник одной маленькой девочки, Тани Савичевой… Она сейчас ещё жива… — голос Саши дрожал, он едва удерживался от того чтобы не орать. — Эта девочка похоронила всех своих родственников, которые умирали один за другим, мать, бабушку, сестру, дядей! И знаете, что в конце она написала? «Савичевы умерли… умерли все… осталась одна Таня». Голод не отпустил её… Ослепшая, она умерла через несколько лет от расстройства кишечника.
С трудом взяв себя в руки, Саша встал и дрожащей рукой потёр шею. Круглов тоже молчал. Наконец, каким-то хриплым голосом спросил:
— И что, не могли прорвать блокаду? Не могли наладить поставки продовольствия?
— Не могли… Старались, но не могли… — на Александра навалилась какая-то усталость. — Естественно, пытались. Десятки тысяч человек ложились в землю, пытаясь прорвать удавку вокруг города, но немецкие солдаты не зря считались первоклассными бойцами в Европе, они хорошо укрепились и держали оборону. По замёрзшему льду Ладожского озера проложили дорогу, целые колонны грузовиков с продуктами отправлялись в город, вывозя обратно выживших. Немцы бомбили и обстреливали эту «дорогу жизни», иногда грузовики уходили под воду так быстро что водитель не успевал спрыгнуть. И при этом, жители города продолжали работать на заводах, выпускать вооружение и технику… и умирали за станками. Ходили в театр и умирали во время представления… Весь город постепенно становился одним огромным кладбищем! — стукнул по столу Саша.
Внезапно, кое-что вспомнив, он зло посмотрел на Круглова.
— Но есть ещё одна мрачная и зловонная страница в этой истории… Вы, конечно, мне не поверите, но в моё время, все ваши тайны были раскрыты и я знаю что говорю!
— Вы о чём, Александр Григорьевич? — насторожился следователь.
— Дело в том, товарищ старший майор, что пока простые жители города умирали, кое-какие привилегированные лица жрали хлеб, мясо, фрукты без ограничений… По спецпайкам! Например, товарищ Жданов. Всё городское и областное руководство не знало ограничений! В столовой, в Смольном, было всё! Фрукты, овощи, икра, пирожные… Ешь, не хочу! Блядь, при любой власти находятся такие мрази, которым хочется больше чем остальным! Которые считают, что обладая связями и должностями, имеют право на лучшее питание и обслуживание, в ущерб другим! А вот хрен вам, суки! Не имеете вы права кроме как пулю в лоб, скоты вонючие! Думаете, что самые умные и вас ограничения не касаются? Ошибаетесь! Не хотите? Заставим быть как все, ублюдки поганые, не хрен высовываться, когда все страдают! — в бешенстве кричал Александр, потеряв самообладание. Как же он ненавидел сейчас этих партийных чиновников, проповедующих равноправие и живущих как баре! И в своём времени и в этом были такие кадры… Рвал бы таких на части заживо!
Сильнейший удар в лицо свалил его на пол. Как сквозь туман донёсся до него голос старшего майора:
— Говори да не заговаривайся! Распустил тут язык, антисоветчик херов… Напридумывал клевету на уважаемых людей. Отдохни пока в камере… Конвой!
Берлин.
15 апреля 1940 года.
Гюнтер Шольке.
Подходя утром к зданию рейхсминистерства пропаганды и просвещения на Вильгельмштрассе, Гюнтер всё пытался понять, что ему приготовила Ханна Грубер, красивая и порочная подруга матери. Но все его предположения разбивались из-за недостатка информации, и он решил не гадать, а просто дождаться когда та сама всё расскажет.
На входе он отдал воинское приветствие охране, состоящей из его знакомых по батальону охраны СС, и вошёл в просторный холл. Помпезность и величие Рейха встречали всех посетителей здания. Над главной лестницей, ведущей на второй этаж, раскинул свои могучие крылья огромный орёл, крепко сжимающий в лапах свастику. Везде были красно-белые флаги с той же свастикой, большие пропагандистские плакаты и изречения самого Геббельса и Гитлера. Множество служащих министерства в светло-коричневой форме сновало по холлу и лестнице.
Подойдя к стойке информации, сбоку от входа, он назвался и попросил сообщить о своём приходе фрау Грубер. Девушка, сидящая там, подняла трубку телефона и после короткого разговора, рассказала как пройти в кабинет Ханны. Гюнтер поблагодарил и поднялся по ступеням широкой лестницы на второй этаж. Повернул налево, прошёл до самого конца коридора и постучал в массивную дверь. Раздался женский голос:
— Войдите!
Гюнтер открыл дверь и вошёл. Просторное помещение оказалось приёмной, где за столом с телефоном и печатной машинкой сидела молодая девушка в форме министерства. Она улыбнулась ему и спросила:
— Вы оберштурмфюрер Шольке?
— Верно, фройляйн. Но для вас я просто Гюнтер, красавица! — так же улыбнулся ей Гюнтер. Он решил немного поиграть с девушкой. Та покраснела и смущённо поправила волосы под пилоткой.
— Присядьте, пожалуйста, герр… извините, Гюнтер. Фрау Грубер сейчас примет вас! — она встала из-за стола, и плавно покачивая бёдрами, направилась к дверям, которые располагались сбоку от её рабочего места. Гюнтер с удовольствием посмотрел на её ладную фигурку, бёдра и ноги, обтянутые узкой юбкой чуть ниже колен. Туфли на небольшом каблуке и форменный пиджачок по фигуре завершали образ очаровательной секретарши Ханны.
«Эх, как же не подходят таким девушкам длинные юбки! Сюда бы мини, как из будущего… Или хотя бы до середины бедра. Это же преступление, скрывать такую красоту под неподходящей формой!» — мысленно возмутился он. Если бы это зависело от него, Гюнтер тут произвёл бы настоящую революцию в дресс-коде.
Тем временем, красавица-секретарша открыла дверь и исчезла внутри. Меньше чем через минуту она вышла и натолкнулась на взгляд Гюнтера, которым он, не считая нужным скрывать, снова осмотрел всю её фигуру. Слегка запнувшись, девушка взяла себя в руки, улыбнулась, и приоткрыла дверь:
— Проходите, герр оберштурмфюрер!
Гюнтер, проходя мимо неё, подмигнул девушке, демонстративно посмотрев в вырез её пиджака и блузки. Конечно, увидеть там что либо, было невозможно, но почему бы не смутить девчонку ещё раз? После этого он зашёл в кабинет и услышал, как сзади тихо закрылась дверь.
Гюнтер огляделся. Кабинет Ханны был ещё больше приёмной, слева от входа стояли несколько шкафов с книгами и журналами. Справа два широких окна выходили на улицу, через них в тишину кабинета иногда прорывались звуки автомобильных клаксонов и шум проезжающих грузовиков. У дальней стены, напротив дверей, располагался широкий стол Ханны, за которым сидела и улыбалась ему она сама. Ещё один длинный стол с несколькими стульями, видимо для совещаний, располагался торцами ко входу и к Ханне, в виде буквы Т. На стене, над столом, висел большой портрет Гитлера.