Узники Кунгельва (СИ)
— Лучше некуда, — ответил Юра и неверной походкой пошёл к дому, напрямик, игнорируя пешеходные дорожки. Вчера был дождь, и на подошвах скоро вырос сантиметровый слой грязи. Провода звенели над головой, и в этом звоне вдруг почудился далёкий вкрадчивый голос, а в нём…
Понимание.
С тех пор подозрения только росли. Юра стал задавать жене наводящие вопросы, проверять её, придирчиво сравнивая ответы, манеру говорить, даже мимику с образом идеализированной Алёны, который трепетно хранил в сейфе под замком собственного сердца. В глубине души Хорь понимал, что Алёна, конечно, изменилась, но вряд ли её можно было бы назвать неполноценной личностью. Она похожа на человека, пережившего страшное потрясение, но сумевшего изменить собственную жизнь в соответствии с новыми обстоятельствами. Так беженец из далёкой страны ищет себя в новом окружении. Но Юра задвигал это понимание как можно глубже. Его место заняла новая идея, всепоглощающая в своей деструктивности, она, словно воронка в песке, постепенно заполнила все помыслы молодого учителя.
Алёна не обращала внимания на то, что мужа что-то гложет. Приняв однажды решение взять заботу о маленьком уродливом ребёнке в свои руки, она разом осознала и приняла для себя все возможные последствия. Она была начеку каждую секунду и могла смотреть, казалось, во все стороны разом.
И потому легко заметила однажды тёплым сентябрьским днём (когда в честь дня города даже на Мойке, в тихом районе, в котором они проживали, вывесили флаги) знак в небе. Только что закончилось авиашоу; МИГи проносились иногда так низко над крышами, что с полки свалилась стопка старых архитекторских журналов, а у антресолей поднялась и повисла неподвижным облаком пыль.
Света стояла у кухонного окна, как всегда, тихая. Ей только что исполнилось два года. Девочка научилась сама пододвигать к окну стул и забираться на него, словно старый цирковой лев на тумбу. Алёна мыла посуду, краем глаза контролируя дочь. Весёлый голубой передник с завязками на спине выглядел точь-в-точь как лепесток «анютиных глазок» — тот, что побольше, и похож на высунутый язык.
— Мама, — вдруг сказала она. — Киса!
— Наверное, Клеопатра опять пришла, — сказала Алёна, но, посмотрев в окно, не увидела старой кошки. Она отжала губку, вытерла последнюю тарелку. Пальчик малышки чертил на стекле влажные полоски. Руки Алёны, которые легли на плечи девочки, чуть сжались, когда она увидела.
Над городом висело единственное облако. Оно не несло в себе дождя, высушенное суперконденсацией, просто висело, словно прибитое гвоздями. Похоже на крадущегося кота, хвост которого изгибался дугой, а уши прижаты к голове. Было с первого взгляда понятно, что это матёрый, тощий котяра с поджарыми плешивыми боками.
И он был полосат.
Инверсионные следы, оставшиеся от летящих параллельным курсом самолётов, прочертили поверх облака дымчатого цвета полосы, которые постепенно рассеивались, но всё же создавали иллюзию тёмных полос на светлой кошачьей шкуре.
«Остерегайся полосатых небесных котов», — говорил ей индеец, а Алёна обещала стеречься.
5
В тот день Юра ушёл из дома рано, без объяснений, и пропал на весь день. Никакой объективной причины на то не было: занятия в школе в честь праздника отменили, даже учителям не нашлось дел в пустых классах. Алёна уже давно чувствовала исходящую от него угрозу — иногда почти осязаемую, будто муж на её глазах превращался в кухонный нож на деревянной клёпаной рукоятке, воплощение домашнего насилия. Проходя мимо, она неосознанно боялась уколоться или порезаться. Алёна принимала все эти изменения с поразительным даже для самой себя спокойствием. Иногда она спрашивала саму себя: «Почему ты бездействуешь? Ты же можешь поправить ситуацию… по крайней мере, попытаться».
Потому что чувствовала, что предала его, поставив перед фактом уже сделанного выбора? Любой дальнейший шаг в направлении примирения был бы лицемерием — так она считала. Заняв позицию наблюдателя, продолжала каждый миг искать в привычном уютном мирке с мягким, обтянутым материей диваном и старым чайником со свистулькой в виде петуха дверь с надписью «запасный выход».
Сегодня Алёна решила воспользоваться этой дверью. Она прождала мужа до девяти вечера, надеясь, что он вернётся и снова сделает вид, что всё в порядке. В этот раз хорошенько изучила бы его глаза, держа руку с телефоном в кармане, на кнопке быстрого набора полиции. Когда-то она разгадывала его намерения и мысли играючи, так ребёнок запускает в небо бумажные самолётики и предсказывает траекторию, по которой они полетят. Алёна хотела бы растянуть привычную жизнь, как резинку для волос, ещё на несколько дней.
Когда Юра не появился и к одиннадцати, решила: пора. Она вызвала такси и арендовала по телефону номер в гостинице на другом конце города.
На несколько часов в маленькой квартирке на Мойке воцарилась темнота. Тихо тикали часы, шебуршилась в клетке полевая мышка, которую Алёна купила для Светы, одержимая внезапной идеей — на будущий год позволить малышке отпустить на свободу своё первое живое существо.
Дверь открылась и тихо затворилась. Щёлкнул замок. Юра подержал руку на выключателе и не стал зажигать свет, с внезапным, плотоядным удовольствием поняв, что прекрасно ориентируется в темноте. Стены и предметы мебели сами проталкивали его вглубь квартиры, в спальню, где с недавнего времени у стены рядом со швейной машинкой стояла детская кроватка с деревянными прутьями. Клеть чудовища, которую оно непременно перерастёт.
Юра был пьян, но не настолько, чтобы не сохранить ясность мышления и способность действовать быстро и точно, не тратя времени зря. Он давно уже всё приготовил, запер в сейф сомнения, продумал свою дальнейшую жизнь вплоть до кончины от туберкулёза на тюремных нарах. Или нет, если всё выстроится так, как он задумал. Если зловещий шёпот, который он слышал в проводах, в шелесте тетрадных листов и рокотании двигателя проезжающих по Литейному мосту грузовиков, не оставит его и выполнит в конечном итоге свою часть сделки.
Вернёт ему жену.
Руки, которые, против ожидания, тряслись, как паутина на ветру, извлекли из кармана тонкую и прочную удавку из шёлковых нитей. Задержавшись у закрытой двери в комнату, Юра чуть удивлённо на неё взглянул. Видели бы его сейчас родители и брат… что бы они подумали? Видел бы себя он сам двадцатилетней давности, парнишка в неказистых очках, который придумал великую Теорию об Ожидании, постулат вечного наблюдателя, готового служить своей неродившейся идее вечно, даже если она так никогда и не появится.
Он предал себя. Изменил своим принципам… не сейчас, нет. Возможно, в тот момент, когда не выполнил последнюю просьбу Виля Сергеевича, возможно, когда направил одержимость Натальи в нужное русло. Или, может, когда так и не смог спасти Федьку. Где-то там, в закоулках дождливого города, должен был быть сделан выбор, а он проморгал и теперь просто катится по инерции — конечно же, вниз, а куда же ещё?
Зарычав от обиды и отчаяния, Юра распахнул дверь. Удавка свисала меж его пальцев, словно нерв, не выдержавший напряжения и порвавшийся. Обе кровати были пусты, окно распахнуто и занавески тихо колыхались. Хорь привалился спиной к косяку и, запрокинув голову, расхохотался.
Глубокая ночь — время страстей, время убийств, время кричать во всю глотку и тихо стонать от ужаса. Глубокая ночь ещё никого не доводила до добра. Что ж, его крик удался на славу, вот только свидетелем и единственным зрителем на этой вакханалии оказался он один.
Или нет? Был ещё один пристальный взгляд, ощущение назойливого присутствия. Когда отлежишь ногу и, растирая её, вдруг понимаешь, что кто-то ей шевелит. Кто-то, но не ты. Сейчас Юра впервые явно ощутил это присутствие. Он был мошкой, что плавает в огромном глазу, чей зрачок наконец-то сумел на ней сфокусироваться.
— Нет… — прошептал Юра. Голос охрип от смеха.
А что, если ты найдёшь её? Что, если Алёна, которую ты любил, действительно осталась там?