Узники Кунгельва (СИ)
Юра принимал поздравления. Коллеги в учительской жали руки, любимый класс подарил корзинку с фруктами и хорошим шампанским, и учитель благодарил их со слезами на глазах. Он был по-настоящему тронут, однако радости не чувствовал — будто кто-то похитил у него право на счастье, подменив его в коробке с соответствующим названием таким же, но фальшивым.
Когда в возрасте года девочка подхватила грипп, у врача были серьёзные подозрения по поводу того, что малышка выживет. Кажется, врач был неприятно удивлён скудности реакции матери, когда сказал ей об этом. Тем не менее, Алёна делала всё, чтобы дочка выкарабкалась; возможно, только благодаря бессонным ночам и уходу она осталась жива.
Юра избегал брать малышку на руки и всё чаще оставался в школе допоздна, проверяя тетради не на выходных, как повелось, а в тот же день после самостоятельных работ.
Именно там он увидел последнюю запись Валентина. Что побудило его проверить дневник, начинающийся с интригующей строчки: «Я заперт и не могу выйти»? Всякое могло случиться. Страничка могла погибнуть, пав жертвой алгоритма перезаписи и дефрагментации информации на серверах живого журнала. В конце концов, её могли удалить вместе с тысячами других, количество читателей которых за время их существования едва перевалило за десяток.
Но дневник всё ещё существовал, а последняя запись была сделана почти полгода назад. Двенадцать абзацев, если их уронить на бок, напоминающие кардиограмму сердечника, выкуривающего по две пачки сигарет в день. Рассыпав по полу семечки, которые поглощал на работе в немереных количествах, Хорь начал читать.
Блог на livejournal.com. 19 февраля 2016, 02:49. Без оглавления.
Если кто-то до сих пор меня слышит — ЗДРАВСТВУЙТЕ!
Прежде чем запустить после долгого перерыва компьютер (он запустился — хотя вряд ли меня хоть что-то способно удивить), я много времени провёл, размышляя о том, что произошло и что могло бы произойти, будь я на самом деле честен с тобой, дневник, и с самим собой. Ну а что мне ещё оставалось? Петля стягивается, стены сползаются, а я лишь маленькая зверушка, мечущаяся между ними вместе с другими такими же зверушками. Квартира перестала меняться, выглядит жалко, как мокрая тряпка. Всё опостылело. Однажды, проснувшись, я пошёл в туалет и не увидел Анны. Дверь вновь стала просто дверью. Через несколько недель исчезла и Ольга. Земля за окном всё ещё движется, иногда мне кажется, что мы должны были уже выскочить, как чёртик из табакерки, на другой стороне планеты. Что там, в большом мире, должно располагаться? Австралия?
Мать с отцом мерещатся мне всё чаще, мы разговариваем на повышенных тонах, но я больше не боюсь. Почти. Я… только позволил себе извиниться перед мамой. Да, я её убил. Она была смертельно больна, но я не уверен, что в мире есть ещё хотя бы один человек, способный так же цепляться за жизнь. Возможно, при должном уходе она прожила бы ещё неделю или две… но я мог заставить себя приблизиться. Угасающему огню в её груди требовалось топливо — вода, крохи еды, ласковое прикосновение… хотя насчёт последнего я не уверен. Как бы то ни было, я ни разу не дал ей напиться. Помню, как сидел в коридоре на полу и грыз сушки, глядя, как мама пытается встать или хотя бы сползти со своего ложа.
У неё не получилось.
Удивительно, но такая яркая картинка (помню даже, как комом собралось одеяло на впалой груди) ни разу не явилась перед моим внутренним взором с того момента, как я внёс и тихо поставил у стенки этой комнаты чемодан.
Фантазия Марии отныне представляет собой решето, где буйная (пластмассовая) растительность соседствует с дырами, которые постепенно расширяются. Туда то и дело валятся змеи, лягушки и полевые мыши, — они, похоже, не замечают этих открытых колодцев. Я тоже пару раз свалиться, просто так, забавы ради… думал, убьюсь, но ничего не вышло. Даже не помню, что происходит. Дикий ужас доводит меня до беспамятства, а потом… потом я просыпаюсь в собственной постели. Иногда выхожу в этот жалкий дырявый мир, чтобы посмотреть на закат. Закаты там по-прежнему прекрасны. У меня есть любимый камень… впрочем, речь не об этом.
Я много думал о том, что произошло. Те, кто говорят, что долгие думы не способствуют душевному спокойствию, определённо не правы. Чувствую себя как человек, сбросивший двадцать кило, и, честно говоря, не свихнулся окончательно только поэтому. Лёгкость, только не в теле, а в голове. Иногда проявления этого ужасного места почти забавляют меня… я уже не ощущаю угрозы, при соблюдении набора правил, конечно. Вместе с Акацией исчез смысл жизни, и первое время это не давало мне покоя… но, если честно, именно после того, как ты, Алёна из большого мира, её забрала, начались перемены к лучшему. Надеюсь, у вас всё хорошо. В своей камере я не могу получить писем, но всё же буду надеяться на знак. Говорящий пылающий куст бы вполне подошёл.
Алёна из большого мира. Алёна, забравшая у меня Акацию. Алёна, которой я снился и перед которой открываются все двери только потому, что она не должна здесь находиться, а я, видимо, должен. Прозвучит глупо, но иногда мне мерещится, будто я тебя вижу. В коридоре под моргающей лампочкой. В отражении в зеркалах, самым краешком глаза. В фантазии Марии, среди деревьев или в руинах. Но ни разу ещё не успел сфокусировать взгляд, пока ты не исчезла, превратившись в подрагивание ветки или в блик. Наверное, ты просто очень глубоко запала мне в душу, единственный человек, который решился навестить прокажённого, несмотря на угрозу собственному здоровью. Всё это сущая ерунда. Ты просто не можешь здесь находиться. Тебе это без надобности. Незачем было идти до двери, ты могла бы пройти даже сквозь стену.
В общем, спасибо за всё. На днях я почувствовал, что вплотную приблизился к тайне ВОЛШЕБНОГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ, и, кажется, знаю, каким образом вы, все вы, меня покидаете. Нет никакого фокуса, никакого волшебства. Незачем кромсать свою душу на куски, чтобы сделать её мельче. Один раз я вскочил с постели с мыслью: моё время почти пришло. Не знаю, что это значит. Наверное, обрывок какого-то сна. Да и какое может быть время в мире, где понятие времени начисто отсутствует?..
Но всё же… всё же кто знает, что будет завтра?
Дописываю это сообщение — своё последнее в журнале. Пусть пространства, в котором оно находится, никогда не существовало, пусть число читателей стремится к нулю, я счастлив, что мне дали возможность высказаться. Если бы не ты, дорогой журнал, я бы свихнулся.
Прощайте. Берегите себя.
* * *
В тот день Юра просидел за столом до одиннадцати часов вечера. Вахтёрша с соловыми глазами выпустила его, звякнув связкой ключей, будто кандалами. Дыша свежим летним воздухом, Юра думал — видела ли Алёна эту запись? Если так, она никак этого не показала. Всё свободное время Алёна Хорь теперь посвящала заботам о девочке, которую с молчаливого попустительства мужа назвала Светланой. Малышка была слаба, еле ползала, не говоря о том, чтобы ходить.
Значит, Акация… приёмное дитя. Убийца собственных дочерей, одержимая чудовищными обрядами и всё больше погружающаяся в пучины безумия. За что ей дали второй шанс, и почему именно в его семье?
А что, если…
Да нет, ерунда. Но всё же… Валентин пишет, что иногда видит Алёну, и пусть даже его слова звучат на редкость неуверенно, Юра понял, что готов в это поверить. Его обманули! Последние два года он живёт не с той женщиной, в которую когда-то влюбился. Не с той, которая использовала его бетонный космодром с пучками жухлой травы, с перекати-поле и металлическими конструкциями, гудящими на ветру, для старта к далёким галактикам. Её подменили… а в довесок всучили этого монстра, заключённого сейчас в теле ребёнка. Пока ещё ребёнка. Однажды она вырастет. Верно?
Юра встал, как вкопанный. Первый раз неосознанные подозрения оформились в литые, как гвозди, мысли. Он хватал ртом воздух, и какая-то женщина, спешащая домой с двумя сумками, из которых выглядывали морковь и бананы, остановилась и спросила, хорошо ли он себя чувствует.