Узники Кунгельва (СИ)
В коридоре послышались шаги. Звучали они так, словно что-то мягкое и тяжёлое падает с большой высоты. Это не Юра! — поняла Алёнка. Она напрягала по очереди каждую связку, каждую часть тела, но скорлупа, что отгородила её от мира, становилась только крепче. Трещины превращались в овраги, шум дождя сделался похожим на звон колокольчиков на шеях деревенских коз, каких держала соседка по родительской даче. Сверху и снизу наметились две тёмных полосы, которые устремились навстречу друг другу, словно ладоши за секунду перед хлопком. Нет! — подумала Алёна, прежде чем закрылись глаза. Последнее, что она услышала — это нарастающее и вместе с тем глухое жужжание насекомых, словно вошедший держит банку с ними на вытянутых руках.
Блог на livejournal.com. 15 мая, 04:22. Мой большой бунт.
…Сегодня чуть не свершилось страшное… нет, нет, так не пойдёт. Давайте называть всё своими именами… я чуть не совершил страшное, я! Злюсь на себя до нервной икоты.
Ещё с утра мучило плохое предчувствие, которое затем переросло в настоящую боль в области грудины. Что если я умру прямо сейчас, не дожив до финала? Нигде, ни в одной книге, ни в одном фильме, ни в одном известном человечеству сюжете герой не умирал просто так, от плохого самочувствия. У меня никогда не болело сердце! Может, колотилось во время душевных волнений, но с кем не бывает? С кем, я вас спрашиваю? И вот теперь — это.
Где-то здесь валялась баночка с таблетками корвалола… Да где же она? Всё время была на виду, попадаясь под руку в самое неподходящее время.
Ах да, я же кинул ей в Елисея Геннадьевича.
Лекарства я так и не нашёл.
На настоящий момент уже всё хорошо. Я чудом избежал смерти, и нелады в моём организме (вызванные, скорее всего, малоподвижным образом жизни и нервным истощением), видимо, осознав мелочность своих притязаний, самоустранились. А тогда была мысль: «Предательство!» Квартира предала меня, своего властелина и повелителя, замок восстал против короля… которого собственноручно перед этим заточил в башне. О том, что я давно уже перестал быть здесь хозяином, я в тот момент не думал. Я чувствовал разлитый в воздухе яд, дышал мелкими стежками, будто шил, и прикрывал лицо Акации, надеясь таким образом уберечь её от отравы. Они решили от меня избавиться! Они… оно долго присматривалось, но в конце концов решило, что я не больно-то нужен. Но я так просто не сдамся! Если мне суждено уйти… ох, как колет! Если уж мне суждено уйти, я, как нордический воин, прихвачу с собой своё царство. Ты как, малышка? Чувствуешь себя нормально? Сердечко не болит? Да чёрт, что ты на меня смотришь, скажи уже что-нибудь!
Глядя, как надувается и опадает пузырь в груди моего маленького лягушонка, я окончательно взбесился. Я хотел уничтожить здесь всё к чертям. В тот момент я был неуравновешенным подростком, у которого были полные штаны пиротехники.
Всё было наготове. Крылышки комаров, жирные лоскуты обоев, книги, что я сволок к плите, пачки газет… а боль в груди всё не прекращалась. Я захохотал, глядя, как отставшая от стены корка обоев понемногу занялась пламенем. Летучие насекомые превращались в огненные шары, крошечные шаровые молнии, и разносили огонь дальше. «Я уничтожу тебя!» — кажется, орал я. И много чего ещё. Я угрожал, потрясая кулаком. Я не думал о красных пожарных машинах, что, может быть, примчатся, чтобы меня освободить. Я готов был свариться заживо в этой консервной банке. Я ожидал, что передо мной сейчас один за другим возникнут все призраки этого дома, и я выскажу каждому в лицо, что о нём думаю. Я готов был хохотать до упаду над выпученными глазами человека в кресле, дёргать за волосы Анну, искать недостатки в строгой фигуре матери — если, конечно, она соизволит явиться.
Огонь подобрался, лизнул мне ноги, и перед глазами прояснилось. Голова кружилась, но на этот раз, кажется, от дыма.
Малышка. Боже. Что я наделал…
Я был готов погибнуть, но ей-то за что такая смерть? Бедняжке и так не повезло родиться из холодного фарфора, вместо фаллопиевых труб знать только трубы смесителя.
Я заметался как лис, чей хвост был так шикарен, что воспламенился одним прекрасным утром. Бросился затаптывать пламя… поздно! Взял на руки Акацию, унёс в комнату девочек, где дыма было меньше, и бросился обратно. Видимость заметно ухудшилась. Воздуха не хватало. «Ничего уже не спасти», думал я.
Но, как видите, я пишу. Сидя на пороховой бочке, по фитилю которой уже бежит огонь, я не успел бы дописать этот текст и до середины. Я справился. Кухня горела медленно, влажно, как торфяные болота. Какие-то пузыри лопались на рыхлом полу, будто всплывая из недр земли. Большой паук кляксой уселся посреди потолка. Вьюнок, что обвил люстру, горестно качал листьями.
Я открыл везде, где мог, воду, в раковине заткнул слив губкой для посуды, которая от жара съежилась и стала похожа на диковинное морское животное. В ванной нашлось жестяное ведро. В общем, через пятнадцать минут моя кухня была похожа на вышедшую из берегов Амазонку со своими водопадами и ручьями, а я… всё, на что я был способен, это добрести до залы и рухнуть на стул перед монитором. Последствия будут оценены позже.
Не сомневаюсь, что меня ждёт наказание. В чём оно будет заключаться? Кто приведёт его в исполнение? Мышка взбунтовалась в клетке, перевернула колесо и чуть не расшибла себе лоб об прутья. Возможно, стоит ограничить ей свободу передвижения?..
3
Темнота простиралась вперёд и вверх, намекая на огромную пещеру. Алёна забилась в безмолвном крике… и тут обнаружила, что может двигаться. Более того, она стоит, а мышцы напряжены до предела, как бывает, когда отмахаешь с рюкзаком за спиной пяток-другой километров. Она качнулась, восстанавливая утраченное равновесие. Наклонившись, растёрла икры. Ноги, обутые в удобные кроссовки для бега (они остались дома, в Питере), прочно стояли на чём-то, напоминающем скалистую почву. Было холодно, но не по-октябрьски, запах сырости и звук капающей тут и там воды составляли странную, вкрадчивую мелодию. Кроссовки оказались единственным знакомым предметом одежды. Алёна облачена в незнакомые джинсы, пожалуй, слишком большие в бёдрах, и водолазку без рисунка или каких бы то ни было отличительных знаков, свободную в талии. Руки саднили, словно девушка только что одолела крутой подъём.
Алёна огляделась и пошла вперёд, туда, где привыкающие к новой обстановке глаза различили искорку естественного света, заключённую в полукруг. Если это пещера, то там, несомненно, выход. Почва неровная и каменистая. Я не должна здесь находиться, — сказала она себе, но вопрос, где она быть должна, так и остался без ответа. Будто несколько страниц из тетради жизни скомкали и выбросили вон. Запах сырости то усиливался, то ослабевал, пока вдруг не стал густым, как масло. Девушка остановилась, в замешательстве глядя вниз. Дороги дальше не было. Обрыв высотой около полутора метров, где торопилась нести свои воды подземная речка. Алёна собрала в пучок и отпустила волосы, пожала плечами и пошла вдоль крутого берега, не теряя из виду светлое пятно. Почему я одна? — подумала она. — Куда делся Юра? Он остался снаружи?
Она всё ещё не видела своды пещеры, однако ощущала их давление, а также ветер, который возникал, когда над головой проносились летучие мыши. Они хохотали тонкими, писклявыми голосами, а иногда, чересчур увлекаясь, сталкивались друг с другом за её спиной. Странное поведение перепончатокрылых не вызывало у девушки никакого неприятия. Пусть себе смеются, — решила она. — Рано или поздно я отсюда выберусь.
Она двинулась было дальше, когда громкий звук чуть не загнал её сердце в пятки. «Вжух» — такой, будто в трубах заброшенного дома зашумела вода. Или падает, потеряв связь с корнями, дерево. Или… какой-то гигант только что перенёс вес непослушного тела, напоминающего куль с мукой, с одной ноги на другую — пугающе медленно, за это время можно было уничтожить нехитрый завтрак и собраться на работу.