Месть со вкусом мяты (СИ)
— Каком браслету?
— Да вот, на руке. Я из какой-то чешуи её сделал. Ещё с того раза, в храме, в карман кто-то подсунул, — он поднял руку, чтобы продемонстрировать браслет, но вместо него на этом месте красовалась то ли татуировка чешуйчатая, то ли он просто прилип к руке чуть выше запястья… Вова чуть не заплакал, так жалко было браслета. Он потряс рукой, как бы сбрасывая наваждение, но всё оставалось по-прежнему. Ена подскочила:
— Сидеть здесь! Я за своими. Наверняка же что-то про это знают, — и стремительно выскочила из спальни.
— Ой, какой красивенький рисуночек! Переливается! Это вы сами сделали? — Лониэлла смотрела в восхищении и даже потрогала пальчиком. — Ой, горячий какой!
Мэйнард тут же тоже потыкал:
— Ну и ничего не горячий, а даже холодный вовсе. Ты фантазёрка, — фыркнул он, — как тот Мишка из сказок мамы.
Всё, что мама Йена им читала — всё для них было сказками. Вова сел и ухватился руками за свою взлохмаченную голову:
— Блииин! Это был не сон! Кошмар! Я в шоке, дорогая редакция!
Близнецы переглянулись.
— Вова, ты только больше так не делай, — ткнул кулаком его Мэйка и вытаращил глаза, показывая, как именно.
— Мы тааак испугались!
Вовка фыркнул:
— Что, прямо, такими и были?
— Ага, — заулыбались близняшки, видя, что парень не собирается опять падать в обморок.
— Не буду, — вздохнул Красавчик.
— Расскажешь, что там было?
— Я сейчас попробую всё пока вспомнить. Ваша мама пошла же за своим мужем или майором этим, кого она там приведёт. Тогда всё и расскажу.
Он замолчал, встал, наконец, и прошёлся по спальне. Сейчас только заметил, что она была небольшая и почти вся зелёная — светлые стены, тёмные портьеры, то ли медные, то ли бронзовые скрученные жгутом карнизы для них — все было или откровенно зелёным, или отливало зеленцой. Всё, кроме кровати. Постель и покрывало были шоколадные, только, опять же, с оттенками — наволочки трёх подушек были “разбавлены” молоком, покрывало, типа, в более тёмную клеточку, что особенно походило на плитку шоколада, а простыня и пододеяльник — почти чёрного цвета горького шоколада. Он подошёл к окну и выглянул наружу, чуть свесившись головой вниз. Вроде, третий этаж. Но высоко. И вид, конечно, шикарный! Он смотрел и вдыхал этот воздух, в котором была масса таких запахов, которых у себя он бы и не ощутил, да и не стал бы этим заморачиваться. Вова нахмурился. Что за жизнь он вёл дома? Блин, проср…л столько всего! Родители чем только его не заставляли заниматься — фехтованием, конным спортом, в яхтклуб таскали, “языками” мучили… А он отовсюду сбегал. Даже на фигурное катание записывали. Единственное, что он оттуда вынес — научился кататься на коньках и даже с некими выкрутасами. Зато рисовал сам и охотно, никто не заставлял. Но ни маман, ни отец не считали это чем-то выдающимся, скорее, ненужным увлечением, и не заостряли на этом ни своего, ни его внимания. Он по привычке уже полез в карман и нащупал тонкий поясок. Вот что он в нём нашёл, что никак не расстанется? Потащил уже наружу, чтобы отдать, наконец, но тут ввалилась вся драконья рать и его затормошили, закрутили:
— Ну, ты, брат, молоток!
— Смотри, глаза нормальные, хо-хо!
— Как себя чувствуешь? Голова не кружится?
— Да дайте ему в себя прийти! Закрутили совсем!
А Красавчик смущённо всем улыбался совершенно идиотской улыбкой, только и успевая поворачиваться к каждому, кто ему что-то говорил. К нему вдруг пришло осознание, что именно здесь его любят, принимают таким, какой есть, если и хотят перевоспитать, то кажется, не такими радикальными методами, как дома. Под ногами теперь вечно крутилась парочка настырных близняшек, прикольных и, главное, бесконечно ему доверяющих.
Наконец, его перестали терзать и потребовали рассказать, что же было на той горе, которая, как оказалось, была священной и туда никому нельзя было залезать под страхом жуткого наказания. Какого — они и сами не знают, потому что боги степень нарушения определяют сами.
Вова глубоко вздохнул. Грела их забота и внимание, но, только вспомнив жуткую морду дракона, пусть и золотого, его опять охватила паника! Вздохнул несколько раз и подуспокоился.
— Ну, в общем… Я попёрся зачем-то посмотреть, а что там — впереди, почему мы стоим. И увидел двух жрецов, они, типа, обнимались. Ну, там, головами прижимались друг к другу, и ещё — за руки держались. Тот, что главный, был весь в белом и волосы тоже белые. А второй в своей старой одежде. Вот… Ну, постояли и старый поднял руки вверх и говорит кому-то — я, типа, готов. Вот тут и поднялся ветер, ураган тот. Меня как шваркнет об эти камни! И потащило вверх вместе с этим стариком. Но он-то встал там, на самом краю, а я, как свалился, так и лежал, в себя прийти не мог, — Вовка смущённо зыркнул в сторону детей, сидящих с разинутыми ртами. — Этот… он и не смотрел на меня, всё куда-то руки тянул. Я голову-то приподнял и вижу — будто от солнца кусок откололся и летит на нас. Жуть, одним словом! — его снова всего передёрнуло.
Все сидящие в комнате переглянулись, догадываясь, что за кусок летел к ним.
— Ничего себе, — пробормотал Гринг.
Ена была скорее в недоумении, как и, теребящая свои злополучные ушки, Тасмариэлька. Горыныч присвистнул, а Петрус неверяще покачал головой.
— Ну вот… Летит… и я уже попрощался с жизнью. На нас прямо летел ведь! Но оказалось, не зря боялся, всё же. Вместо куска солнца это оказался один из ваших — драконище! Огромный и золотой. Я чуть не ослеп от того сияния, что от него отходил… выходил… В общем, как я уже говорил, кошмар просто. И вот, драконище этот разинул свою зубастую пасть и этого жреца просто АМ! и проглотил.
У Вовы снова глаза стали, как две тарелки. Но не остекленели, по крайней мере, как в первый раз.
— Прямо, раз — и всё! Был жрец, нет жреца.
Ена не выдержала, подошла к парню и обняла его. Дети тоже встали рядом. Но он вдруг вспомнил:
— А, ещё! Гляньте, что это… Он мне сказал, что я слишком вольно обошёлся с его подарком, поэтому я… одну часть, что на себя уже напялил, буду носить вечно, как знак моего… забыл это слово… а вторую часть должен буду надеть на руку своей избранницы, — тут Вова покраснел, как вареный рак, боясь даже мельком глянуть в сторону Лониэллы. И протянул им для обозрения руку с “татушкой” из драконьей чешуи. Но это поняли только драконы. Все снова переглянулись. — Иначе мне будет, как я понял, кирдык.
— Ничего себе… — Гринг потёр подбородок. Все потрогали не по разу Вовкину татуировку.
— Я сделал браслет из этих штуковин… два, если быть точным. Один напялил вот, на руку, а второй в кармане лежит. А он увидел и превратил мой в татушку.
— А тот, второй?
— Целый, ничего пока с ним не сделал. Он же сказал, избраннице моей подарить, — Вовка хмыкнул. — Пока некому.
Он снова покраснел и упёрся взглядом в стенку. Лониэлла сидела на самом краешке стула с совершенно потерянным видом. Брат, сразу почувствовавший её настроение, глянув на растерянное лицо сестрёнки, поднялся и потянул на выход:
— Чего мы с тобой тут сидим, пойдём, Лонька. Ну их, пусть сами разбираются. Папа, мама, мы — в детскую, порисуем.
— Ты и рисуй… Я повышиваю. У меня есть рисунок новый, мама давала.
Она задрала гордо голову и вышла следом за братом. Вова так и не вытащил второй браслет, а Енка с Питерусом переглянулись.
— В общем, это всё, — пробормотал парень, — конференция окончена. Я всё вам рассказал и хотел бы прогуляться по парку вашему, — и тут же вылетел пулей из спальни.
Минута молчания несколько затянулась. Но никто не спешил делать какие-то выводы. Петрус поднялся:
— Поеду-ка я в Храм съезжу.
— Отлично, я с вами, граф, — Гринг тоже встал. Они вышли.
Новый Жрец встретил барона с графом на пороге Храма.
— Я ждал вас.
Они обменялись приветствиями, сложив руки ладонями на груди и наклонив головы. И он увёл их в Храм. Мужчины первый раз после свадьбы попали туда и теперь с благоговением смотрели на новых драконов, вернувшихся на свои места.