Месть со вкусом мяты (СИ)
— И что? Какой вы?
— Я льёнанес, львиной породы.
Енка оторопела от такого стопроцентного попадания и рассмеялась:
— Да не может быть такого! — и не обращая внимания на его обиженный вид, продолжила возбуждённо, — я ведь сразу дала вам определение — лев Бонифаций!
Он очень удивился:
— А… почему Бонифаций?
— У нас мультик есть про него. Как он в Африку ездил в отпуск и там развлекал местное население. А… как поверить в то, что вы лев? Ой, а жена… ну, бывшая! Постойте, не говорите, сама попробую догадаться. Она тоже из кошек, Пантэрри… пантера, что ли?
— Да! Так и есть. Как вы догадались? — он так удивился, что вскочит и, пробежавшись вдоль стола туда-сюда, присел с ней рядом. — Причём, “рыжая пантера”
— Вас “вычислила” по глазам. А графиню по ассоциации — фамилия сильно смахивает на наше слово — пантера, Пантэрри. Странно, почему рыжая-то? Она, вроде, не рыжая.
— Просто с подпалинами по бокам, ближе к животу. Есть у них в семье что-то вроде легенды семейной. Что одна представительница их рода прыгнула через заградительный огонь во время какой-то свары, войны, чтобы попасть в дом, где остались её дети, и не рассчитала прыжка, попала как раз в середину. Выпрыгнула сразу, но живот опалила.
— Теперь мне становятся понятны и споры детей, кто они. Особенно Мэйнард очень не хочет быть льёнанесом, — она хихикнула. — А по какой причине?
- У нас дед какой-то там дальний был классическим драконом. Вот и он мечтает об этом. Кстати, наш Виторус тоже классический.
— Угу, знаем мы, кто он классический.
— Ну, тут всё сложно, на самом деле, но говорить не буду. Пусть, если что, сам рассказывает.
За разговором незаметно выпили почти весь кувшин. И Петрус давно уже завладел её руками, причём, обеими. Сначала просто держал в своих, потом стал поглаживать, то тыльную часть ладони, то нижнюю, и это было так… мурашечно, что хотелось просто закрыть глаза и млеть. И она на миг закрыла их. Тут-то несносный граф и подловил её, как будто специально ждал этого момента. Он снова поцеловал её. Но не сильно-то и долго. Отодвинувшись, встал и прошёлся снова по небольшому пространству этого закутка. Наконец, остановился. Всё это время она молча наблюдала за мужчиной и сердце отстукивало в груди:
— Бух, бух-бух, бух-бух-бух, — всё сильнее и быстрее.
Остановился как раз напротив, но через виераспойт. Сегодня он вполне оправдывал своё предназначение — говорить правду и только правду. Ну, или, хотя бы, выговориться. Наконец, собрался с духом и сказал:
— Я… хотел бы обозначить, сказать… Йена, леди… шерд, я боюсь, честное слово! Я люблю вас и хотел бы, чтобы вы стали моей женой. Вот… — он, как фокусник, достал коробочку — ярко-красную, обвязанную золотистой ленточкой. Не стал ждать, пока она, с широко распахнутыми глазами, смотрела то на него, то на коробочку, сдёрнул ленту и вытащил оттуда кольцо. Большое, массивное, с огромным рубином. Быстро, пока девушка не пришла в себя и не сбежала, чего он боялся больше всего, надел на безымянный палец и оно тут же сжалось и село так, как будто и было там всегда. Поднял руку с кольцом и поцеловал сначала пальчики, потом ладошку.
— Йена, только не говори “нет”… Я просто не переживу!
— Нет…
Он дёрнулся и рухнул на колени перед ней, обхватив за талию и уткнувшись в живот лицом:
— Не отпущу!
— Да нет же, — забормотала она, — я хотела сказать, что не хотела говорить “нет”. Я… тоже люблю вас — тебя и близняшек, этих несносных, любознательных, смешных и таких милых… — руки сами зарылись в его шевелюре и перешли на шею, потом нырнули под ворот рубашки. Петрус рыкнул и, вскочив на ноги, накинулся на неё, как жаждущий из пустыни до источника. Предыдущий поцелуй был не в счёт. Припал к губам и долгих пятнадцать минут они целовались самозабвенно и замок замер, притих… Потом они сидели в обнимку и, хихикая, кормили друг друга, кто что со стола стащит. И снова целовались и Енка взъерошивала его волосы, слегка царапая голову своими коготками и вдруг сами собой вспомнились стихи:
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме…
Петрус закрыл глаза и сжал девушку так сильно, что она пискнула. Он встал и, подхватив её на руки, понёс из кабинета через другую дверь, не выходя в коридор, к себе. И там тоже горели свечи по разным углам, отбрасывая причудливые тени на стенах, потолке и их лицах. А потом… сам замок, не иначе, этот несносный Хойвеллл, читал им шёпотом Пастернака…
…На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал…
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно….
Глава 20
Утром, после бурно проведённой ночи, Ена боялась поднять на него глаза и пряталась в одеяле, а Петрус пытался её откопать. Они возились, снова смеялись и, раскопав свою леди, он притянул её к себе и просто лежал, закрыв глаза и вдыхая запах волос.
— Ты знаешь, чем пахнешь?
— Шампунем?
— Нееет, — смеётся он, — не шампунем. Тут смесь яблок, апельсина, корицы.
— Мы пирог делали с яблоками и корицей. Тебе досталось?
— Пирооог??? Нееет, не досталось! Придётся вам повторить. Специально для меня.
Хотела сказать, что без вопросов, сделают, но тут с треском распахнулась дверь и на пороге возникли близнецы. Енка услышала их топот чуть раньше и успела юркнуть под одеяло. Щёки снова запылали.
- ”Ой, как стыыыдно!”
— Папа! Нигде нет леди Йены!
— Мы всё обыскали! Нигде нет!
— И никто её не видел!
И они со всего размаха… прыгнули на кровать к отцу. Завизжали все трое — Ена, потому что девчонка как раз прыгнула на живот, а они оба — потому что завизжала она.
— Вот она!
— А ты уже плакала, что Хойвелл отпустил её, плакса!
— А вы уже поженились?
— А когда свадьба? Я хочу вести к алтарю, вместо твоего отца.
— А я, чур, фату понесу!
— Ты теперь будешь нашей мамой, да?
— Ура, у нас тоже мама будет! Папа, а колечко? Колечко подарил?
— О, смотри, какое красивое! Красное, отлично, то, что надо!
Дети накинулись на неё, прихватив и папу, и устроили кучу малу на кровати. Визг стоял на весь замок. Енка перестала прятаться, потому что бесполезно было, и принимала и поцелуи, и обнимашки, целуя детей и обнимая в ответ. По щекам, не переставая, текли слёзы.
…Сэр Бэрримор на цыпочках уходил к себе на пост. Он, проходя, конечно же, совершенно случайно, как, впрочем, все в этом замке, услышал достаточно, и теперь шёл на свой пост, смахивая скупую слезу. Он “потрепал” замок по стенке и прошептал:
— Спасибо!
Прошёл месяц с их помолвки, но замок всё ещё не открывал двери и Енка продолжала гулять по оранжерее или у открытых окон. Сегодня дети что-то расшалились, девушка, продолжая за ними присматривать, рассердилась на непослушание двух кривляющихся “обезьянок” и прикрикнула: