Последняя акция
Авдеев, как всегда, явился за три дня до показа. По большому счету, ему уже было на все наплевать, и они втайне надеялись, что он одобрит все ими предложенное, но не тут-то было. Авдеев все зарубил. Даже соболевские наработки его на сей раз не устроили.
— Значится, так, — прикинулся он, по обыкновению, героем нашумевшего советского сериала, — я приезжаю в день показа за два часа. Вы прогоняете мне все, что сделали. Даю добро — показываем, нет — отказываемся от выступления. — С этими словами он удалился, ко всеобщему возмущению.
— Ведет себя так, будто мы ему чужие! — первой высказалась староста группы Жанна Цыбина.
— А что, родные, скажешь? — ехидно улыбнулась Верка Сатрапова.
— Да ты бы вообще, Верка, помалкивала! — прекратила дискуссию Жанка. — Пригрела на груди зверя, а зверь вконец озверел!
Все посмотрели на Веркину грудь и сразу поняли, почему «зверь озверел».
— Хоть бы подсказал что-нибудь, — развел руками Вовка Осьминский.
И даже на Соболева никто не смотрел с надеждой, как раньше, потому что и его наработки — немыслимое дело — Авдеев зарубил!
— Да вы что, дурачки, ничего не поняли? — вмешалась прозорливая Линка Кораблева. — Да ведь ему это выгодно — уйти из института, хлопнув дверью!
— На что ты намекаешь? — прищурилась Сатрапова.
— На то, что он хочет сорвать показ лучшей группы! Вы, мол, хотели, чтобы Авдеев ушел, так получайте фигу вместо долгожданного спектакля!
— Он на такое не способен, Лин, — выпучил свои добродушные глаза Вовка Зеленин и быстро захлопал ресницами. — Ты малость перебрала.
— Очень даже способен, Вовочка! — не унималась Кораблева.
— Можно подумать, ты его знаешь лучше всех! — не замедлила вставить Сатрапова.
— Извини, Вера, ты меня неправильно поняла — я не оспариваю твоего несомненного права на Палыча в постели! Но и тебя он когда-нибудь подставит, как теперь хочет подставить нас!
— Ну, знаешь! — Лицо Верки исказилось, что предполагало нескончаемый поток брани, но она как-то растеряла все слова и пулей вылетела из аудитории, хлопнув дверью.
— Она обо всем доложит Палычу, — предостерегла Жанна.
— И хрен с ней! — буркнула Кораблева.
— Надо работать, — наконец высказался Соболев.
— Бесполезно, Юра, — не унималась Лина, — даже если мы сотворим чудо, он все равно зарубит или вообще не придет. Ему — нож в сердце этот показ. Неужели не ясно?
И они сотворили чудо. То самое чудо, которое от них и ждали. Сотворили чудо за два дня и три ночи, что оставались до показа. Первую ночь Юра писал сценарий. Но каково было всеобщее удивление, когда наутро принес свой сценарий еще и Вовка Осьминский. Из двух сценариев сделали один, и Юра, взяв бразды правления в свои руки, начал выстраивать весь спектакль «по Авдееву». Пять лет учебы у Арсения Павловича не прошли для него даром — шло как по маслу. На сей раз они даже успели прогнать все от начала до конца и выспаться в последнюю ночь перед показом.
Как и было условлено, явились за два часа до выступления, чтобы предстать перед судом мэтра. Перед самым страшным судом! После мэтра — море по колено! Но Авдеев не пришел ни за два часа, ни за час, ни за пять минут до начала. «Жестокий гений», — вспомнил Юра слова Преображенской. Кораблева во всем оказалась права. Аудитория заполнялась зрителями. Явилась комиссия в составе пяти человек. Председатель комиссии Феоктистова, злейший враг Авдеева, преподаватель сценарной композиции, пришла за кулисы — видно, тоже догадывалась о зловещих планах мэтра.
— Почему не начинаете? — обратилась она к Жанне как к старосте.
— Ждем своего мастера, — объяснила та.
— А вы готовы к показу?
— Готовы.
— Тогда пятнадцать минут ждем вашего мастера, а потом начинайте.
Она даже не сказала «если не придет — начинайте», а значит, была уверена, что не придет. Все переглянулись — настроение на нуле. На Верке Сатраповой лица нет — сидит, не шелохнется.
— Так дело не пойдет! — посмотрев на кислые рожи сокурсников, заключил Вовка и стал выделывать за закрытым занавесом клоунские номера, какими потчевал зрителей в своем цирке. Постепенно шум в зале стих оттого, что из-за кулис несся дружный хохот студентов пятого курса. Зная «авдеевские прибамбасы», смех из-за кулис восприняли как начало представления. Но все было совсем не так. Пока зрители и комиссия удобно устраивалась в зале, артистов на сцене не оказалось. Вышел Осьминский и пригласил всех покинуть помещение, так как «Праздник» (тема курсового) начнется у парадного входа в институт.
И он начался от парадного входа и вылился в коридоры института. Это напоминало карнавальное шествие. Закрутилась такая карусель, что уже непонятно было, где артисты, где зрители, где комиссия — в «Празднике» участвовали все. Эта масса народа, попутно обраставшая любопытными, еле поместилась в аудиторию, а аудитории не стало. Вместо привычного зрительного зала — столы буквой «п», как на свадьбе или поминках. Комиссия растворилась, зрители исчезли — все становились участниками то ли свадьбы, то ли поминок, а скорее всего, того и другого одновременно. Иди объясняй каждому, что Соболев написал «поминки», а Осьминский «свадьбу», а потом Юрка взял и все это объединил в одно иррациональное действие с театром теней и веселыми играми, так что всех бросало от смеха в слезы, от слез в поросячий визг. И окончилось все недоразумением — повода-то, оказывается, не было, а мы вот погуляли.
Когда зрители покинули зал и они остались «один на один» с комиссией, вошел Авдеев. Таким бледным его еще никогда не видели. Верхняя губа у мэтра дергалась — нервный тик.
— Сейчас что-то будет! — шепнул Вовка.
Слово взяла Феоктистова.
— Порадовали вы нас, ребятки. Порадовали сегодня, как никогда, — начала она, но в аудиторию заглянули первокурсники-дневники.
— Можно мы столы свои заберем?
— А завтра нельзя?
— У нас еще занятие.
— Какое? — посмотрела Феоктистова на часы.
— Обсуждение «Праздника» пятикурсников. — Их вошло человек десять, совсем еще юных девчонок и мальчишек, и каждый из них счел своим долгом поблагодарить: — Спасибо вам за «Праздник».
— Вот видите, — продолжила Феоктистова, — уже есть чему у вас учиться. И это неудивительно. Хотя некоторые до сих пор удивляются: как это, заочная группа и достигла такого мастерства? Пять лет мы следили за вами, и с каждым показом вы поднимали планку все выше и выше. А сегодняшний спектакль ценен еще тем, что вы проявили максимум сплоченности и самостоятельности. На моей памяти это первый случай, а я в институте уже — слава Богу — около двадцати лет, когда студенты «показываются» без мастера! — дошла она наконец до сути, хотя вся ее речь от начала и до конца была направлена против Авдеева. — И поэтому сегодня комиссия впервые делает исключение и сообщает результаты не мастеру, а группе. — И тут Феоктистова, ко всеобщему удивлению, обратилась не к Жанне Цыбиной, старосте группы, а к Юре Соболеву. — Комиссия единодушным решением выставила вам «отлично» за сценарную композицию и «отлично» за режиссуру!
В другой ситуации они бы запрыгали, как дети, и стали обниматься, но за спинами членов комиссии белело искаженное лицо Арсения Павловича, того, кому они были обязаны каждым своим успехом, и этим последним тоже. Их мэтра, которого они звали гением, выставили из института при их молчаливом согласии, они не поддержали его попытки «хлопнуть дверью» — сорвать показ и теперь оказались в самой постыдной роли. Мэтра «опускали» все ниже и ниже, венчая лаврами их.
— Нам очень жаль, что приходится с вами расставаться, — заканчивала свою речь Феоктистова. — Думаю, эта потеря будет ощутима для всего института, ибо такие имена, как Юра Соболев, Лина Кораблева, Вера Сатрапова, Жанна Цыбина, Володя Осьминский, сейчас на устах у всех, а это значит, что мы выпускаем незаурядных мастеров! С нетерпением ждем ваших дипломных работ, ребята!
И уже при выходе комиссии из аудитории председатель обратилась лично к Соболеву, опять же при Авдееве: