Возрождение (СИ)
— Думаешь, напоить её сонным зельем — хорошая идея? — спросил он.
— Весьма хоррошая, — кивнул Урмас. — Девчонка еле дерржится на ногах, к тому же она, похоже, ни рразу в жизни не видела арраука, и сейчас тррясётся от стрраха. Хоррошенько поспать ей не помешает. А нам, дрруг, есть о чем поговоррить без посторронних ушей, ведь так?
— Так, — с ноткой обречённости ответил Оррин.
— А рразговорр дррузей должен прроходить за накррытым столом, — эту истину хозяин крепости сопроводил жестом, приглашая следовать за ним. — Пойдём, всё уже прриготовлено.
По меркам хоть бы и самого захудалого представителя местной знати, да что там знати, просто зажиточного кэрла, стол, накрытый в личных покоях Урмаса, выглядел более чем скромно. Не в части количества выставленной снеди, тут толстым доскам стола впору было как следует прогнуться под тяжестью блюд и кувшинов, а в части ассортимента. Аррауки к еде подходили с утилитарных позиций. Её должно было быть много — этим, пожалуй, перечень требований и начинался, и исчерпывался. Разнообразие тут не жаловали, мясо, хлеб, сыр, варёная кукуруза, густая комковатая овсяная каша, обильно сдобренная маслом, и неизменное слабенькое вино, больше придающая ясность мыслям, чем туманящее голову — вот и всё, чем была богата цитадель аррауков, самоназвание которых местные жители (люди или эльфы, кто сейчас разберёт) сократили до сочного «орк». Сократили, не особо заботясь о том, как такое упрощение воспринимается представителями племени, способного своей древностью посоперничать с нестареющими эльфами.
Арраукам на это было наплевать. Их вообще мало волновало, как к ним относятся жители этого мира. Только немногочисленные племена гномов, почти под корень изведённых эльфами, до появления людей претендовавших на безусловное господство в Эллане, изначально восприняли аррауков как союзников и друзей. Остальные поглядывали на клыкастых воинов из горных крепостей настороженно, не отказываясь от выгодной торговли, но и не упуская возможности проверить на прочность кладку древних укреплений. И то, и другое аррауки воспринимали как должное. Торговать? С радостью — гномы оказались не просто союзниками, а ещё и непревзойдёнными мастерами по металлу и драгоценным камням, сами аррауки тоже знали толк в ремёслах. Воевать? Ну, если людям и эльфам этого хочется…
Оррин налил вина в небольшую серебряную чашу, покрытую изысканным орнаментом — гномы делали, не иначе — пригубил. Люди предпочитали напитки покрепче, да и сам он, пребывая на Земле, отдавал должное и коньяку, и виски, и — под настроение — водке. Только вот сейчас требовалось не нажраться в дым, вспоминая былые совместные похождения или поминая тех, кому уже не встретиться за гостевым столом, поэтому слабое вино было в самый раз.
Первая чаша опустела на удивление быстро. Мясо было вполне съедобным, правда, на его вкус, специй тут явно недоставало. Опробовав остро пахнущий сыр (больше из вежливости) и впихнув в себя пару ложек каши, оказавшейся весьма неплохой, всадник снова перешел к мясу. Урмас от гостя не отставал и, судя по тому количеству еды, которое в считанные мгновения исчезло в глотке арраука, можно было предположить, что постился тот дня три, не меньше.
С некоторой демонстративностью наполнив чашу в третий раз и залпом осушив её, Оррин опустил посудину на стол донышком к верху, давая понять, что пришло время прекратить жевать и надо бы приступить к беседе.
— Третья чаша выпита, долг вежливого гостя уплачен, — хмыкнул хозяин, повторяя ритуал. — Итак, Оррин-горевестник, я буду ррад услышать твой рассказ.
Сейчас арраук говорил на родном языке, зная, что гость прекрасно его понимает. Избавившись от необходимости выговаривать привычные, но всё-таки немного чуждые слова языка людей, Урмас заодно почти утратил характерное раскатистое «рр», превращавшее его речь в грозное рычание.
— И всё-таки, почему горевестник?
— А что тебя удивляет? Вспомни, сколько рраз ты появлялся здесь накануне очередной войны, а сколько — просто так, заходил на огонёк. Не подумай плохого, друг, тебя здесь ценят и любят… но сегодня каждый, завидев тебя во дворе крепости или услышавший о твоём приезде, позаботится о том, чтобы как следует наточить меч и проверить, не прогнили ли рремни доспехов.
— Боюсь, в этот раз новости и в самом деле окажутся неприятными.
— Бррось, друг… Мы не воевали уже почти семь лет. Я и не упомню, было ли раньше столь долгое замирение.
— Лукавишь, — усмехнулся Фаррел. — Бывало и по десятку лет, и по три десятка.
— Три десятка лет, ха! — презрительно скривился Урмас. — За такой сррок мои соплеменники могут забыть, с какой стороны следует браться за меч. А это, сам понимаешь, не дело. Я уже с полгода получаю сведения, что эльфы готовят очередной поход.
— Насколько я знаю, поход уже начался.
— Пустое… подножия Каэр Тора были не рраз политы и кровью людей, и кровью этих лесных уродцев. За стены им не пройти. Если хочешь, можешь и ты помахать мечом. В былые времена, помнится, тебе это приходилось по душе. Да и у меня молодняк нуждается в хорошей дрраке, сам понимаешь, тренировки и настоящее дело — вещи разные.
Он посмотрел на перевёрнутую чашу, вздохнул и, придав ей обычное положение, снова наполнил. Традиции традициями, но беседовать «на сухую» не было в правилах ни у одной расы.
— И вообще, дрруг, я не понимаю, что тебя беспокоит. Ты, конечно, приехал не для того, чтобы навестить старого Урмаса, но меня не столько заботит предстоящая осада, сколько тень над твоей головой.
— Тень? — вскинулся Оррин. — Какая тень?
— Не дёргайся, дрруг. Это просто образ — так у моего народа говорят о человеке, чьи печали столь велики, что уже неспособны удерживаться внутри и прорываются наружу. Иных неплохо бы похоронить вместе с этими горестями, друзьям же должно помочь.
— Знаешь, Урмас, — медленно протянул Фаррел, — я всегда гордился тем, что ты называешь меня другом. И, не буду скрывать, в этом мире у меня найдётся немало знакомцев, но друзей среди них единицы. Только вот подозреваю, что явившись сюда, я рискую потерять друга.
— Настоящего дрруга потерять нельзя, — убеждённо заметил Урмас. — Настоящий дрруг остаётся таковым всегда. И даже смерть этого не меняет, он будет жить в твоей памяти и в твоём сердце. Так что рассказывай о своей беде, Оррин, подумаем вместе, как помочь.
— Рассказывай… — вздохнул всадник. — Если бы это было так легко. Скажи, тебе знакомо слово ша-де-синн?
Словно порыв ледяного ветра пронёсся по каменным палатам, заставив ровный свет магических шаров дрогнуть и заметаться по низким сводам. Урмас молчал, сверля собеседника резко помрачневшим взглядом, и медленно барабанил толстыми пальцами по поверхности стола. Короткие, но очень прочные когти, способные, при необходимости, послужить и оружием, при каждом ударе оставляли на старом дереве глубокие зарубки.
— Ты или она? — наконец подал голос старый воин.
— В смысле?
— В смысле, суаши. Ты или она?
— Значит, слово тебе знакомо, — криво усмехнулся всадник. — Нет, не я. Да и девушка не суаши… пока. Но скоро может стать, если доживёт. Дело в том, что…
— Погоди, — прервал его Урмас. — Погоди, дрруг. Прежде, чем ты начнешь рассказывать, послушай другую историю.
Он повернулся к двери, за которой, как помнил Оррин, стоял стражник, и рявкнул:
— Глорр, зайди!
Тут же распахнулись тяжёлые, в ладонь толщиной, створки, и на пороге вырос боец в лёгкой кольчуге и с мечом на поясе. Оррину стоило немалого усилия заставить свои лежащие на столе руки не шелохнуться, не дёрнуться к рукояти клинка.
— Принеси Глаз Тора.
Хлопок кулака о глухо звякнувшие стальные кольца, и воин словно испарился.
— Что такое Глаз Тора? — осторожно поинтересовался Фаррел.
— Увидишь. Ты прав, это слово мне знакомо.
Он снова помолчал, словно собираясь с силами перед тем, как рассказать гостю нечто важное, затем заговорил медленно и с явно прорывающейся в голосе болью.