Раздражённые (ЛП)

Несколько крошечных бутылочек "Джека Дэниелса" не испортят моего ужасного настроения. Все равно слишком напиваться нельзя. Нужно рано вставать и быть в дороге, а не страдать от похмелья.
Я растягиваюсь на пластиковом стуле перед нашей комнатой. Мне нужно быть подальше от нее, но я также не могу оставить ее без защиты. Я, конечно, мудак, но не настолько.
Почему? Почему я не вышвырнул ее из своей кровати в ту же секунду, как она заползла в нее? Почему я не могу отпустить свой гнев на пять секунд и относиться к ней лучше? Я ненавижу вести себя как жалкий ребенок-мужчина, потому что моя девочка ранила мои чувства.
Моя девочка.
Блядь. Вот о чём я говорил.
Слабого звоночка, который я получил, недостаточно, чтобы справиться с тем, что находится по другую сторону двери. Но я все равно встаю и тащу свою жалкую задницу внутрь.
Она свернулась калачиком на боку. Спиной ко мне. Мои глаза не отрываются от нее, пока я закрываю дверь. Мягкий щелчок звучит громче, чем я предполагал, но я не думаю, что она спит. Она слишком неподвижна. Как будто она затаила дыхание.
Когда я подхожу ближе, ее плечо дрожит.
Она плачет. И я снова испытываю то, что хорошо мне знакомо, чувство страха наполняет меня. Я чертовски ненавижу видеть, как она плачет. И хуже всего знать, что я в ответе за ее слезы.
Сняв ботинки, я приподнимаю одеяло. – Подвинься.
Она отодвигается, не отвечая. Но ее дыхание прерывается, и она тихонько всхлипывает. Подхватив ее на руки, я прижимаю ее к своей груди. Я бы с удовольствием почувствовал ее обнаженную кожу на своей, но я не смогу вынести этого снова. Вместо этого я целую ее в щеку, ее соленые слезы на моих губах.
— Прости, — шепчу я между поцелуями.
Она трясется и всхлипывает сильнее. — Мне тоже жаль. Мне так жаль.
— Я знаю, что это так.
— Я…
— Шшш.
Она прижимается и проводит пальцами по моей руке. Я не могу выносить ее прикосновений. Я использую одну руку, чтобы зажать ее руки между нами, а другую держу на ее бедре.
— Засыпай.
— Я не могу, — жалобно хнычет она. Страдание в ее голосе разрывает меня изнутри на части.
— Тебе все еще нужно кончить, детка?
— Да, — говорит она, как будто ее убивает это признание.
Я не должен был. Но я не могу перестать прикасаться к ней. Я не могу оторвать свое лицо от ее волос, от ее шеи. Я пытаюсь выжечь ее запах в своем носу, потому что это в последний раз.
— Откинься назад.
Моя рука скользит вниз по ее обнаженному животу, бедрам, она так и не удосужилась снова надеть нижнее белье после того, как я вышвырнул ее из своей кровати. — Откройся.
— Нет, — шепчет она, еще крепче сжимая ноги.
Моя большая рука прекрасно втискивается ей между ног. Я приоткрываю ее достаточно, чтобы просунуть средний палец в нее.
Тихий стон вырывается из нее, и она двигается, впуская меня внутрь.
Это не заняло много времени, пока она кончила, задыхаясь и дрожа.
— А теперь засыпай, детка. Завтра долгий день.
Она сладко вздыхает и обмякает в моих объятиях. — Спасибо.
Мои губы снова находят ее щеку, и, по крайней мере, в этот раз слез больше нет.
Афина
Я переворачиваюсь, ожидая столкнуться с теплой стеной мышц, и почти падаю с кровати.
Я одна.
Мне это приснилось?
Моргая, я открываю глаза и осматриваю номер мотеля.
Если бы не мое пропавшее нижнее белье и жуткое похмелье, я бы поверила, что прошлая ночь была просто сном.
Или кошмарным сном.
Впервые Ромео был таким подлым. Чертовски злым. Он ушел. А когда вернулся, был таким милым и нежным.
А теперь я просыпаюсь в одиночестве.
На прикроватной тумбочке стоит бутылка воды. Я открываю ее и делаю медленные глотки, перебирая события прошлой ночи.
— Ромео? — кричу я, мой голос срывается. Он выполнил свою угрозу и бросил меня?
К черту. Я хватаю свою сумку и направляюсь в ванную, чтобы одеться. Я думала, что у нас есть еще три часа в дороге, потом я смогу уйти от него и подумать.
Я даже не подумала о том, что, черт возьми, я скажу своим родителям. Я знаю, что они злятся на меня за то, что я ушла. Они оставили мне много несчастных голосовых сообщений в первую неделю, когда я была в Лос-Анджелесе. Как трусиха, я ежедневно сообщала им по электронной почте о том, как у меня дела, вместо того, чтобы перезванивать им.
 
Трусиха. Что ж, по крайней мере, я это признаю.
Звук захлопывающейся двери номера выгоняет меня из ванной. Ромео едва смотрит в мою сторону, но указывает на стол, где он разложил кофе и, возможно, рогалик.
— Ешь.
Я не знаю, что сказать, так что хоть раз в жизни я держу свой чертов рот на замке.
Он едва дает мне достаточно времени, чтобы проглотить рогалик и сделать несколько глотков кофе.
— Поехали. Я не хочу делать никаких остановок без крайней необходимости.
— Даже в туалет? – поддразниваю я.
Ничего.
Я использую еще один шанс. — Мы можем сначала поговорить?
— Нет.
Он поворачивается и уходит. Я спешу в ванную, видимо, в последний раз, хватаю свои вещи и встречаюсь с ним снаружи.
С утренним солнцем, освещающим нас, на этот раз поездка не такая ужасная. Я действительно наслаждаюсь ветром, развевающим мой конский хвост позади меня, и ощущением Рида под моими пальцами.
Слишком скоро он сворачивает на улицу моих родителей. Какого черта?
— Ромео, что ты делаешь? — Кричу я, когда он потрудился остановить байк на подъездной дорожке к дому моих родителей.
— Привез тебя домой, как и обещал.
Почему я решила, что он возьмет меня с собой домой? – Но...
Моя машина уже стоит на подъездной дорожке. Я могу только представить, что должны думать мои родители. Что сказали им проспекты, которые ее привезли? Скорее всего, ничего.
— Слезай, Афина.
Медленно я перекидываю ногу через байк, балансируя на его плече.
— Мы вообще не будем разговаривать?
— Здесь не о чем говорить.
— Даже после вчерашнего вечера?
Его челюсти крепко сжимаются, прежде чем он отвечает. — Это была ошибка.
Он дает мне около двух секунд, чтобы отстегнуть сумку, прежде чем уехать, оставив меня на подъездной дорожке перед домом моих родителей.
Все, что я могу сделать, это смотреть, как он уезжает.
Глава 17
Ромео
— Ты гребаный придурок.
Это невежливо.
Какого хрена?
У меня раскалывается голова. Пошел прямо в клуб, проигнорировал каждую сучку в поле зрения и продолжил вонючую пьянку.
Что-то врезается в подножие того, на чем я сплю, заставляя меня болезненно проснуться.
Сердитое лицо Данте смотрит на меня сверху вниз.
— Какого хрена, бро? — мои слова выходят глухими и невнятными.
— Ты просто бросил Афину у ее дома, не убедившись, что с ней все в порядке?
— Она не моя проблема. — Я переворачиваюсь без позывов рвоты и считаю это победой.
— Как будто, черт возьми, это не так. — Он снова пинает диван.
— Прекрати это, ублюдок.
— Ее родители выгнали ее и забрали ее машину.
Я отказываюсь дать ему понять, как сильно это меня беспокоит. — Ну и что? — Я бормочу что-то в диванные подушки. Они пахнут задницей, и это заставляет меня передумать прижиматься к ним лицом.
— Итак, теперь она живет в моем гребаном доме.
Положив обе руки на голову, чтобы она не взорвалась, я сажусь и смотрю на него. — Почему это моя проблема?
— Ты, блядь, серьезно? Ты уехал отсюда как гребаный псих. Рискнул влезть в самую гущу дерьма с «Красным Штормом», чтобы спасти ее, а теперь собираешься вести себя так, будто тебе насрать?
 
— Да, если подвести итог.
Он тычет пальцем мне в грудь, отбрасывая меня на спинку дивана, и я отталкиваю его. — Я, блядь, предупреждал тебя, чтобы ты был с ней осторожен.
— Она ушла. Попала в беду из-за своей задницы. Очевидно, она не подходит для старухи. Так что не лезь не в свое дело.