Хищное утро (СИ)

— Это не смешно, — хмурится она, — где здесь смеяться?
Я пожимаю плечами и подаю ей лист, а потом смотрю, как она рвёт его и отдаёт клочки ветру. Они ссыпаются туда, вниз, в светлую бездну предгорий.
Я рисую её снова, и снова, и снова. Узкое идеальное лицо с огромными глазами невозможной синевы. Длинные пальцы, перебирающие ряды жемчугов. Невозможную красоту, которой завидует сама луна.
Она всякий раз смеётся, и всякий раз недовольна. Мне не жалко для неё ни рисунков, ни бумаги: пусть рвёт, пусть отпускает на волю, пусть мешает с лунным светом, — всё это пустое и суетное, всё это меркнет перед тем, что мы сидим с нею рядом на краю Бездны, а разноцветный газ смешивается с тканями моих одежд.
— Я люблю тебя, — говорю я, подставляя лицо солнцу.
Она касается губами моей скулы. Наше дыхание смешивается. Тёмные волосы, словно крыло, закрывают меня от света.
Я откидываюсь на спину, и она ложится рядом со мной. Над нами плывут облака, и каждое из них ни на что не похоже и похоже на всё сразу.
— Ты хороший, — говорит она, — но я уже любила однажды.
— И что с того?
— А тебе не важно?
Я пожимаю плечами:
— Мы живём лишь сегодня.
Она переливисто смеётся, и в небо взмывают птицы, — сотни золотых и серебряных птиц, в крыльях которых отражается небо. Они летят, и летят, и летят, а под хрупким стеклом дышит полузабытым счастьем Бездна, и я сплетаю наши пальцы.
Я проснулась — и сама на себя рассердилась.
Что ж, у моего мужа была женщина, — и почему это должно меня хоть капельку тронуть? Я тоже не жила до него затворницей; я любила, я смеялась, я мечтала о… разных глупостях. Он имел право на то же самое, — это по меньшей мере честно.
И вместе с тем в этих пронизанных светом, звенящих картинах было что-то искусственное и неприятное. Как будто бы вместо сна мне показали открытку с вензелями и сказали, что она и есть — жизнь.
Птица за окном заткнулась: то ли отчаялась, то ли перелетела куда-то, то ли замёрзла и сдохла. Окна дышали трескучим холодом и едва уловимыми звуками ночного снега. В радиаторах что-то присвистывало, а камин, догорев, молчал.
Стук сердца отзывался гулким эхом. Спать было невозможно, — и я спустила ноги на холодный паркет, закуталась в тяжёлый банный халат, нащупала тапки и пошлёпала через тёмный дом вниз, к музыкальной комнате и пианино.
Там долго сидела, лаская пальцами клавиши и обыгрывая ре-мажор блюзовым квадратом на двенадцать восьмых. Пальцы были слегка деревянные после сна, а на банкетке я сидела, поджав под себя левую ногу, за что преподаватель треснул бы меня линейкой пониже спины. Зато тишина, поддавшись негромкому мурлыканью пианино, отступала глубже в мрачные стены дома и ночь.
Правой рукой я составляла из отдельных нот что-то медленное и мягкое. И вместе с тем напевала себе под нос:
Я завидую ветру в ночи:
Он бывал — в вышине.
Там, откуда вернулись грачи,
Там, где утро — в огне.
Был ли край этот к ветру хорош,
Чем он пах? Не молчи.
Или с чёрной обителью схож?
Я завидую ветру в ночи.
Но когда я, успокоив внутреннюю дрожь, вернулась в спальню и легла на кровать, — пустой светлый потолок сменился почти сразу серебряной короной с шёлковыми шторами балдахина.
Воздух неподвижен, но ткани развеваются мягкими волнами. Лунный свет гуляет по простыням, разбрасывает резкие тени, обрисовывает мягкие линии женского тела. Чёрные волосы заплетены в тяжёлую высокую причёску из множества гладких колец, и в ней сияют цветные камни.
Я целую её, а она смотрит, и синие глаза заменяют мне солнце.
— Я буду поклоняться тебе… Я построю для тебя храм, с резными башнями и колоколами.
— Я не хочу колоколов, — смеётся она. — И башен не хочу. Я хочу улететь, Ёши, я хочу улететь.
Лунные не летают, я знаю. Её крылья — только игра света в дрожащем воздухе; я сцеловываю грусть из уголков прекрасных глаз, а луна раскидывает блики по постели.
 
— Будь моей. Будь моей, Сонали.
Интересно, — что снилось той ночью Ёши?
  
xvi
 
Става приехала ранним утром. Горгульи подняли вой и ходили вокруг неё хороводом из шести клыкастых пастей, пока я не выскочила, бросив завтрак, на улицу и не объявила Ставу однократно приглашённой в дом.
Царица, мгновенно расслабившись, плюхнулась на спину и принялась извиваться, напрашиваясь то ли на почёсывание крохкого брюха, то ли на хороший пендель.
— Она отгрызёт мне руку, если я её поглажу?
— Не должна.
Става немедленно села на корточки, протянула руку и принялась гладить Царицу так и эдак.
— Такой она хороший пёсель!..
Става опять была одета, как дурочка: в неадекватно короткую юбку, дутую куртку и полосатые гетры, слева чёрно-оранжевые, справа фиолетово-зелёные. На голове — две тугие косички.
— Ну, рассказывай, — велела она, наигравшись с горгульей, — чего у тебя есть хорошего!
— Из созданий?
— Ну, разумеется! Я курирую, это самое… закупку необходимого оборудования. Что у тебя имеется из запрещёнки?
Из «запрещёнки» у меня ничего не имелось: после истории с Бартом наш Род был у Комиссии на особом счету, и пару раз в год к нам без предупреждения приезжал Вито. Засовывал свой нос и артефакты во все углы, переворачивал мастерскую вверх дном и пытался найти что-нибудь, чтобы вовсе запретить нам работать на материке и депортировать на родной остров; до сих пор ничего не нашёл — во многом потому, что я последовательно перепроверяла все изделия и оформляла на них безобразное количество разрешительных бумаг.
Тем не менее, Ставу я привела в мастерскую — переднюю её часть, ту, где относительный порядок и можно принимать гостей. Через большое окно отсюда можно было наблюдать за манежем, а на массивных стеллажах во всю высоту ангара толпились материалы и запчасти. Става немедленно зависла у полки, заваленной разного рода глазами.
— Это для лунных, да?
— Это для горгулий, — вздохнула я. — Мы разбираем неудачные образцы, какие-то их части можно использовать повторно.
На следующей полке был лес рук — обширная коллекция кистей из сломанных големов. Става потыкала в них пальцем, восхищённо присвистнув, а потом бесцеремонно запрыгнула на пустой подоконник:
— Ну, давай!
— Мы не занимаемся запретной магией, Става. Я начала кое-что набрасывать по вашему запросу, но это займёт какое-то время, и…
— Так не годится, — она тряхнула косичками, — нам надо не через какое-то время, нам надо вчера! Сроки горят, знаешь такое выражение?
— Но по контракту…
— Они не по контракту горят, а по жизни! Может быть, можно что-нибудь быстренько переделать? Какая из них у тебя самая бошкастая? Чтобы её доучить было попроще.
— Доучить?.. О, я поняла, — я неловко улыбнулась. — Это распространённое заблуждение о даре нашего Рода. Дело в том, что…
Это было не просто распространённое заблуждение, — оно разошлось настолько широко, что некоторые умники даже умудрялись писать об этом книги. Дедушка Бернард когда-то таскал таких горе-авторов по судам, требуя публикации опровержений, но на месте одного пресеченного слуха немедленно вырастало два новых.
Бишигов называют кукловодами, манипуляторами, телепатами, менталистами, душегубами и кем только не, — потому что в нашем Роду передаётся дар воздействовать на сознание. Разным Бишигам удаются немного разные вещи: скажем, младшие Бишиги держат на острове живописный пансион для душевнобольных. Среди клиентов — преимущественно лунные, окончательно запутавшиеся в собственном свете.
Вымершие ныне Се — вообще говоря, тоже Бишиги. Когда-то давно кто-то из их предков решил посвятить себя общению с животными и в конце концов создал свой собственный Род. Говорят, лет двести назад корабли Се были самыми быстроходными из всех, потому что летели на спинах рыб.