Люди государевы
— Что ж, Александр Кузьмич, с богом приступай к делу для блага его императорского величества и отечества! — прочитав указ, благословил вице-губернатора князь Черкасский и про себя вздохнул с облегченьем: не ему отвечать за дело далее.
Вице-губернатор важно приподнял подбородок, похожий на половинку репы, и сказал:
— Чаю, Алексей Михалыч, кончить расспросы, а после сыскивать пустынников, в первую голову старца Сергия.
— Делай, как за благо почтешь, Александр Кузьмич, ты теперь розыску голова. Кончишь дело, тебе и с отчетом в столицу ехать…
Глава 42
— Нешто ты нехристь? Аль с бородой-то у вас, голорожих, и ум сымают! Не видишь, дите недужит, к бабке нам надобно на посад, травки лечебной взять… — убеждала жена Падуши, Анна, стоявшего на карауле у городских Спасских ворот солдата Исака Микулина.
— Без бумаги пущать не ведено! — в который раз говорил он.
— Да не надолго мы, травки возьмем и вернемся, — ласково проговорила молчавшая до этого Дашутка. И Микулин сразу помягчел.
— А капрал увидит, так на обвахту за вас сядешь?
— Не увидит, солдатик, не увидит, мы скорешенько обернемся… У те ведь душа-то добрая, дите жалко…
— Тьфу! Ступайте, да только живо!
— Мигом мы, мигом…
Женщины направились было к посаду, но когда ворота скрылись из виду, круто повернули влево, и пройдя мокрой от холодной утренней росы поляной, вышли на дорогу.
Они резво пошли по дороге. Но через полчаса Дашутка вдруг замедлила шаг и опустилась на обочину.
— Ты че, Дарья?
— Не могу я с тобой идти, Анна, прости меня… Без Василия не смогу жить… Вернусь.
— Куда ж ты вернешься? Братовьев твоих всех забрали, отца тоже… И тебя засадят…
— Ниче, найду, где укрыться… Да и Чередовых еще на Таре много… А ты по дороге-то лучше не ходи, рядом с ней лучше, татары тут ездят, схватят… Ну, прощай. Спаси Христос!
У ворот Микулин спросил, улыбаясь.:
— Где вторая-то?
— Вернется, вернется скоро, — сердито ответила она и прошла мимо.
Микулин озадаченно поглядел ей вслед, удивляясь перемене нрава.
К воротам подкатил возок, в котором сидел, развалясь, раскрасневшийся судья Верещагин.
— Отворяй! — крикнул он.
— Извольте бумагу, — сказал Микулин.
— Ты че, ослеп! Вот я тебя шелепом-то перетяну, дак раскроешь зенки! — завопил Верещагин. — Ты вишь, кто пред тобой!
— Капрал Балашов не велел никого пускать без разрешения полковника Батасова, — твердо сказал Микулин, хотя знал, что перед ним судья Верещагин. Еще сразу после взрыва возле дома Немчинова, несмотря на суматоху, Микулин заметил его и не мог никак вспомнить, где он видел его.
— Ах, ты вошь казенная! Гнида вонючая! Меня не пропускать! — замахнулся на Микулина Верещагин кнутом с перекошенным от ярости лицом.
— Но! Стрелять буду, господин судья! — сдернул с плеча фузею Микулин, выставив штык перед собой.
Глянув на искаженное яростью лицо, в налитые кровью узкие глаза, он вдруг узнал его. Вот с такой же гримасой лежал под кнутом на съезжем дворе убивец… Лет пять прошло, кажется, то было в Тюмени…
Точно, он. Только фамилия, помнится, была другая. Тогда еще один офицер спросил майора Лихарева, кто таков и за что на правеже, и тот ответил, что арестант Семенов, мол, в драке заколол кого-то посохом…
Все это в одно мгновенье вспомнилось Микулину, и он, по-прежнему держа перед собой штык, одернул судью:
— Осади!..
Верещагин, брызгая слюной, заматерился.
— Понагнали изменников и поноровщиков бунтовщикам! Я б давно всех переловил да на кол! Только знаете ворота караулить да мне мешать! И полковник твой изменник, бл…дин сын! Пропускай! — напирал Верещагин.
Но Микулин стоял так же с направленным в его сторону оружием.
— Ладно, собаки, вы у меня еще поплачете с вашим полковником!
Верещагин тяжело сел в возок, круто, так, что оторвались с одной стороны колеса от земли, развернул его и погнал лошадь по пыльной улице.
Отстояв положенные часы на карауле, Микулин пришел в дом Аники, где определился на постой, в раздумье, не зная, что ему делать. Хотел посоветоваться с сержантом Данилой Львовым, но того с несколькими солдатами полковник Батасов отослал на поимку Байгачева. Так и остался Микулин при своем открытии, не зная, с кем поделиться.
Вечером хозяин Аника Переплетчиков пришел зол, как с цепи сорвался. Шибанул по затылку младшего сына, огрел по заднице поленом Варьку и велел ей собирать его в дорогу.
А причина была такова. Зашел к ним в канцелярию подьячий Неворотов и сказал, что видел бумагу у Батасова, где ведено Анику арестовать по делу Глебовского и отправить в Тобольск. Переплетчиков возопил к хозяину: «Ларивон Степаныч, смилуйся, ослобони от розыску… Запрется комендант, с меня будут напрасно шкуру драть…»
— «Ладно, сбирайся, — сказал Верещагин, — будто послал я тебя Байгачева искать… Помотайся по деревням, можа, че и, правда, узнаешь, а за него губернатор награду обещал…»
Хоть и неохота было неведомо куда ехать, да ничего не поделаешь. Оттого и злился. Да еще солдата поставили, как бы не снюхался с Варькой.
Но Микулин и не помышлял о Варьке. Все не выходил из головы судья. Промучившись в сомнениях три дня, Микулин решил наконец посоветоваться с писарем Паклиным. Одно время вместе хаживали они в Верхотурье по служилым делам.
Дождавшись, когда Паклин вышел из канцелярии на обед, Микулин окликнул его.
— Петро, дело есть. Присоветуй, как быть…
И Микулин рассказал, что были у ворот.
— Когда, говоришь, видал его на Тюмени?
— Лет с пять тому…
— Давненько… Чай, дело то не вспомнить, о сем поговорю с полковником Батасовым. А те присоветую, напиши доношение, что называл судья полковника изменником… Возьмут его и про остальное, для чего фамилию сменил, узнают…
Но написать донос по совету Паклина Микулин не успел: в этот же день велено было ехать ему с пятью солдатами в Такмыцкую слободу отыскивать тамошних жителей, которые к присяге не пошли, и доставить их в Тару.
Глава 43
Государь Петр Алексеевич заболел и лежал по велению лекарей в комнате безвыходно. Вечор на подходе к Астрахани из Аграхани большой корабельный бот его величества попал в сильный шторм, и хотя благополучно прибыл в Астраханскую пристань, но царь лично на холодном октябрьском ветру в промокшей матросской куртке проверял, все ли солдаты определены на постой, и ночью занемог, простудился.
Он пролежал лишь полдня. Не вытерпев бездеятельности, велел денщику Алексею Татищеву позвать тайного кабинет-секретаря Алексея Макарова и обложился бумагами, готовя письма и указы.
— А что, Алексей Васильевич, можем мы сей кампанией довольны быть, — обратился к Макарову Петр. — Море Каспийское получили, Дербент, сия железная дверь, сей ключ, наш, слава Вышнему! Кабы не шторм, то полная виктория была б в персидских делах… Нельзя турков к Каспийскому морю пускать, нельзя!
— Точно так, ваше величество, токмо подобные припадки, как оный шторм, человеку предвидеть невозможно, — ответил Макаров.
— То-то невозможно, — согласился Петр, — ведь тридцать ластовых судов с провиантом разбило, да кабы капитан Виллебоа пришел благополучно… Ан нет! И его суда на мель сели!
Петр стукнул кулаком по столику с бумагами и стал раскуривать трубку.
За время Персидского похода он осунулся. Кожа на щеках слегка обвисла. Волос на голове был все еще короток, и это слегка молодило царя. Из волос, которые он обрезал в августе «от великих жаров», велел сделать парик и во время похода на Дербент днем ехал в шляпе, ночью, когда становилось холодно, доставал из кармана парик и надевал его.
Дербент отдался в подданство торжественно. Сам наиб вручил государю серебряный ключ от города и сам водил показывать его. Из четырех частей города Петр облюбовал верхний город к западу, возле горы, где и поставил русский гарнизон. Отсюда сверху можно было вести обстрел всего города, стены которого были так широки, что на них можно было ездить в коляске. Были они из битого ракушечника и оказались тверже любого мрамора.