Слепое пятно (СИ)

Только опустошения не произошло. Появилось облегчение, но не настиг оглушительный оргазм. Горячев просто — излился… И, что хуже, раздраженное нутро, лишенное стимуляции, ныло, зудело от пустоты, а бедра все так же напряженно вибрировали. Но Антона не собирались бросать на полпути, и он это понял тогда, когда рука дрогнула и потянулась вновь к промежности. Распробовав реакции Горячева на вкус, хозяйка пыталась сцедить с несчастного все то удовольствие, которое вообще могла получить от его тела.
И этого все еще было мало.
Антона повели на третий круг, а затем и на четвертый. Все тот же неспешный темп, те же глубокие толчки. То же сорванное дыхание и те же стоны… В своей влажной темноте Горячев окончательно потерял ощущение пространства и времени. Разрядки одна за одной становились более истошными и быстрыми — и на последней он почти перестал чувствовать жар истекающего семени. Хозяйка вывернула его наизнанку — и только пульсирующее давление изнутри никак не давало освободиться. Вся нервная система корчилась в истерике; очередной подъем на гору удовольствия Антон уже не мог пережить. Будто бы с каждым разом он переключал передачу, и теперь его, уже изможденного, вынуждали взбираться по склону на третьей… Ноги болели. Поясница ныла. Туже затягивался толстый узел истомы, уплотнялся тяжелый осадок, отложенный каждым спуском.
— Не могу больше… — Горячев сам не узнал свой голос — сиплый, невнятный… Слова выпадали из пересохшего рта, как куски глины. — Пожалуйста… Не могу… Пожалуйста…
Едва он это выговорил — затрясся всем телом, приподнимая таз. Очередной стон вырвался из груди раздробленным, с призвуком то ли рыдания, то ли смеха, а руки вновь непроизвольно дернулись в попытке оторваться, дотянуться до паха, смять звенящий от передержанного напряжения стояк. Но мучительная ласка чужой руки настигла его раньше. Быстрые движения вверх и вниз казались нервными. Кулак скользил по влажному члену легко и непринужденно, а хозяйка наращивала темп с каждой секундой, иногда примитивную дрочку заменяя сцеживающими движениями. И — наконец… Темнота завязанных глаз зажглась вспышками каких-то алых кругов. Горячев взвыл. Последний — настоящий и самый сильный — оргазм вышел совершенно сухим, но в ту самую секунду Антон, если бы мог мыслить, не решился бы сравнить его ни с чем другим. Хозяйка с каждым визитом отнимала у него по кусочку души — и сегодня она оторвала новый с особенной жадностью. Из самой мякоти… Пульсация, взорвавшая Горячева изнутри, не прекращалась, казалось, до тех пор, пока прикосновения не стали невыносимыми и нежная рука не остановилась сама. Всхлипнув в последний раз и отдав единственную жгучую каплю, Антон мгновенно затих. Больше не было дрожи в мускулах. Только тяжелая сонливая слабость — да неприятная стылая стянутость там, где он сам себя запачкал. Даже разум прояснился — но в голове стало совершенно пусто, будто вымели оттуда все…
Хозяйка вела себя как обычно: насухо вытерла Антона приятными салфетками, которые оставляли на коже бархатное послевкусие, развязала, укрыла пледом, уложив ноги удобнее. Затем исчезла, чтобы появиться вновь в изголовье и запустить пальцы в волосы Горячева. Она жалела, успокаивала, возможно, даже извинялась, но не уходила сразу, не спешила оставить Антона в звенящем одиночестве. Под звуки ее суеты он очнулся, но все так же молчал и не шевелился. Все нутро замерло в оцепенении — и даже под покрывалом до самой глубины пробирал неприятный холод. Всегда приятно-щекотные, успокаивающие прикосновения хозяйки сегодня не помогали Антону, казались какими-то чужими, как в первый раз. Он злился. И, пожалуй, в эту минуту был раздражен настолько, что хотел бы наказать нарушительницу своего спокойствия.
Когда хозяйка потянулась ладонью к его лицу, чтобы погладить по щеке — может, убедиться, что он спит — Горячев отвернулся, засопел… Даже шея заболела от резкого движения. Сверху послышался вздох, но позицию Антона хозяйка приняла. Приняла и отступила, оставив после себя мелкие подарки: гель для душа, мыло, крем, успокаивающую мазь. И записку: «Прости! Когда сходишь с ума, тянет на необдуманные поступки». На этот раз менее аккуратным почерком, чем Горячев уже видел.
1.03-4.03. Портрет
Этот день для Антона прошел как в тумане. Он едва уловил, как именно и как скоро покинул коттедж Nature’s Touch, зато хорошо запомнил, что нагрубил врезавшейся в него на выходе Лизе. Отвернувшись от всего мира, добрался до города — а там и до дома. И — сразу в спортзал.
Многие вещи Горячева, бывало, раздражали, но таким озверевшим он чувствовал себя впервые за долгое время. Но из-за чего именно — сформулировать не мог. Злило все: бабушки и беременные малолетки в общественном транспорте, дети, голые мужики в раздевалке, непрерывно попадающие в поле зрения, тренер, который зачем-то постоянно тормозил процесс, партнер по спаррингу, который все боялся то ударить, то быть ударенным… Они сегодня отрабатывали болевые из разных позиций, и Антон всерьез был уверен, что под конец или сломает кому-нибудь ногу, или свернет шею. В конце концов его отправили боксировать в одиночестве, и Горячев старался так, что потом — он понял это слишком поздно — кулаки будут ныть еще несколько дней. Но держать себя в руках Антон не мог. После сегодняшнего свидания весь организм взбесился — энергия внутри накапливалась быстро, но сохранить ее не удавалось никак. Ею хотелось блевать. Разбить себя и все вокруг в мясо.
«Или это все тот же блядский тонизирующий чай?»
Так Антон и маялся до самого вечера. В течение этих безумных часов ему несколько раз писала хозяйка, его искали Леха, Алена и Влад, но Горячев не отвечал никому и не читал ничьи сообщения. Просто — отключился. А когда переступил в девять вечера порог собственной квартиры, когда переоделся и попал в комфортную и совершенно безопасную, казалось бы, обстановку, где раздражать не могло уже ничего — что-то, что собиралось внутри него, что-то, что он пытался выплеснуть, вдруг перелилось через край. Память и так всегда была едкой сукой — но хуже памяти тактильной вообще сложно было придумать. В тепле и покое Антон, как в обратной перемотке, вдруг пережил все снова: нежные пальцы в своих волосах, их же — внутри себя, их же — на себе… Бесстыжее тело хотело этого снова, и один раз сжать анус хватило, чтобы воскресить еще не остывшее, не сошедшее до конца чувство заполненности и раскаляющего давления. Антон трахал мастурбатор, стискивая подушку и рыча — и даже наедине с собой переживал одну испепеляющую влажную фантазию так, как никакую другую.
Только от последней, пожалуй, на этот день разрядки ему стало легче. Горячев лежал, разморенный и потный, в объятиях единственного смутного желания ласки и заботы. Чтобы хозяйка, какой бы она ни оказалась, была рядом, гладила его по груди и плечам или по спине, искала поцелуев… Чтобы таким же опустошительным был настоящий секс с ней. Чтобы, пресытившись безумными экспериментами, это она оказывалась снизу, ее волосы — в ладони, ее оргазм — в его оргазме… А потом и покой вместе с ней.
Антон вздохнул. Вспомнил он и то, что после того, как у него бывало нечто похожее, через несколько дней это заканчивалось.
В ладонь уже привычно лег телефон. Перекатившись на бок, Горячев укутался поплотнее и наконец вернулся в социальную среду. Непрочитанных сообщений было достаточно, но от хозяйки всего три. Это значило, что она действительно переживает.
«Как ты, Антон? Прости, это вышло правда случайно. Но тебе же понравилось? И это было видно, что понравилось. Не получится отрицать…)»
Какое-то время она ждала ответа, но через два часа усомнилась в том, в чем была уверена:
«Ладно, может, и нет. Зато ты был прекрасен, а мне даже поплохело. Это не моя вина, а твои расшалившиеся гормоны».
И еще через полчаса вдогонку:
«Я тебе обещала рассказать про шею. Был уговор. Хочешь?»
«Хочу», — сразу же ответил Антон, расставляя приоритеты, и ухмыльнулся, глубже зарывшись в одеяло. Он не мог выразить это так, чтобы не выглядеть в собственных глазах глупо, но ему и правда было хорошо — и теперь все тело приятно ломило.