Николай Кровавый. Трилогия (СИ)

Вот тут у нас и пошла торговля, результатом которой была договорённость: как там у балканских народов сложатся дальнейшие дела с турками, для нас неважно, но в отношении Германии и Австро-Венгрии болгары будут соблюдать нейтралитет. Ни я, ни кайзер не должны привлекать Болгарию к участию в чисто европейских войнах. Взамен этого, я согласился с правом Германии или Австро-Венгрии содержать в Дарданеллах свои гарнизоны. Всё это было чисто на словах и гарантий того, что достигнутые договоренности будут строго выполняться, никто из нас дать не мог. Заключать формальное соглашение? Тоже не выйдет. И я, и Вилли не в состоянии творить произвол.
После Балкан возникла иная тема для обсуждения: воздушные егеря и гренадёры. Вилли встревожили виденные им кадры "кинохроники" и демонстрация в Крыму. Поэтому он сразу задал вопрос: насколько это реально?
— Реально, мой друг, очень реально, — не моргнув глазом отвечал я, — но здесь существует множество трудностей технического плана. Десантирование целого взвода в грузовом контейнере дорого мне обошлось. Целый взвод солдат пришлось отправить в отставку из-за полученных телесных повреждений.
— Но ведь это неразумно! — живо откликнулся кайзер, — зачем губить прекрасных и храбрых людей? Разве нельзя было поместить в контейнер каких-нибудь туркмен или евреев?
— Вилли! Как можно? Они тоже мои поданные!
— Клаус! Но ведь ты мог попросить у меня каких-нибудь готтентотов! Уверяю, я бы не отказал тебе в таком пустяке. Такие испытания нужно проводить на дикарях, как это делают лягушатники.
Вот это новость! Французы значит тоже клюнули. Да и немцы судя по всему призадумались. Мою догадку кайзер подтвердил немедленно, предложив мне продать парочку экземпляров парашютных устройств и дельтапланов. Отказывать ему в такой малости я тоже не стал. Дело в том, что если дельтапланы ещё на что-то годились, то с парашютами немцы особо не попрыгают. Мои ребята использовали для прыжков не ранцевые парашюты, которые пока ещё здешнему миру неизвестны, а именно "парашютные устройства", которые представляли собой алюминиевый футляр, внутри которого помещался сам парашют в вытянутом виде. Футляр этот подвешивался внутри гондолы дирижабля, будучи жёстко закрепленным. Из нижней части футляра на стропах выглядывало плетёное креслице, в которое и садился парашютист. Сев в креслице и пристегнувшись ремнями, парашютист ждал, когда экипаж откроет нижние створки десантного отсека и дёргал спусковой фал, которым открывался замок подвесного устройства, после чего и происходил сам прыжок. Запихивать такую громоздкую "колбасу" в аэроплан было невозможно, а в дирижабль — самое то! Поэтому я с лёгким сердцем согласился помочь кайзеру с организацией нового рода войск: "люфтегерей".
На этом авиационная тема не была исчерпана. Вилли сообщил о намерении организовать трансконтинентальное воздушное сообщение. Всё-таки получив базы и колонии на Тихом Океане, немцы вынуждены держать там свои войска и каким то образом поддерживать с ними связь. Телеграфные линии это позволяли, но ведь не всё передашь по телеграфу. Часть сообщений приходится доверять бумаге и перевозить почту специальными курьерами — фельдегерями. Подозреваю, что перевозить будут не только почту. Наверняка постараются и подглядывать где только возможно. Но с другой стороны: что это немцам даст? Ничего такого, что стоило бы прятать от глаз воздушной разведки, на большей части материка нет. Зато построенные с немецкой помощью "аэропорты" нам самим пригодятся. Их дирижабли будут лететь в основном вдоль Транссиба, а нам нужно и в иные стороны летать. Как ни крути, но без нормально оборудованного аэропорта, лучше к делу не приступать. Вот потому и дал я на это своё согласие.
Разногласия возникли лишь по конечному участку маршрута. Немцам после Читы требовалась трасса на Шаньдун и дальше на Филиппины. У меня был иной интерес и я настаивал на прохождении трассы через Хабаровск, Владивосток и дальше не Сеул. В итоге, договорились, что сперва оборудуем трассу до Читы, а там решим по обстоятельствам.
 
К участию германского промышленного капитала в совместных с нами проектах, Вилли отнесся неоднозначно. Я его прекрасно понимал. Немцам нужен не конкурент, а покупатель их товаров.
— Вилли! В стране, с нищим населением не может быть много покупателей ваших товаров. Чтобы повысить емкость потребительского рынка, нужно увеличить доходы населения. Тут надеяться на одно только земледелие не приходится. Всё, что оно может нам дать, так это обеспечить приличную жизнь для пятнадцати миллионов человек. Прочие сто двадцать миллионов ничего у вас не купят, потому что едва сводят концы с концами. Единственный выход из нищеты — развитие собственной промышленности. Именно это должно нам дать увеличение народного достатка. Если это произойдет — количество покупателей возрастет в разы. В долгосрочной перспективе вам выгодней вложиться в наше развитие, чем довольствоваться теми крохами, которые ваши промышленники имеют с России.
— Ваши отношения с Францией…
Кто о чем, а голый о соитии! Впрочем, понять немцев можно. Французы лезли в Россию как нахлыстанные, стараясь скупить все более или менее ценные активы. И зависимость от их банкиров была огромна. Немцы прекрасно понимали это. Понимали они и то, что в один прекрасный момент, французы сумеют прижать нас к ногтю и заставить вести такую внешнюю политику, которая удобна им. Нужно сказать, что государственного долга потихоньку уменьшался, а новых долгов я не допускал. Но ведь были ещё долги частных лиц и компаний. И должники эти были влиятельны. Воздействуя на них, французы вполне могли организовать переворот и поставить у власти удобное для них правительство. Но не только это беспокоило немцев. Проявлять осторожность их заставило и нашумевшее "Дело Торнтонов".
История бизнеса братьев Торнтонов была давняя и мерзкая. Эти дельцы проникли в Россию ещё при моём деде. Вложив средства в строительство ткацкой фабрики в Петербурге, они сделали ставку на дешевизну местной рабочей силы. Так поступали многие иностранцы и жестокая эксплуатация труда аборигенов была повсеместной, но эти англичане в своей бесчеловечности превзошли всех. Один раз они уже довели рабочих до полного отчаяния и кончилось всё это их участием в Промышленной войне. Забастовку конечно подавили, но дальше такое терпеть я не собирался. Меры мной были приняты решительные и Торнтоны пострадали в числе прочих заводчиков. Но нужных выводов не сделали. Когда с помощью Зубатова стали возникать фабрично-заводские союзы, началась новая эпоха противостояния труда и капитала. Так вот, часть деловых людей приняли это как данность, с которой приходится считаться. А Торнтоны упёрлись. Все попытки создать при их фабрике профсоюз заканчивались тем, что членов этого союза, под любым предлогом выкидывали на улицу. И тогда Торнтонами занялся товарищ Ульянов.
Нужно сказать, что у Ильича были давние счеты с владельцами этой фабрики. Он ведь в Шушенскую ссылку поехал как раз из за них. Я прекрасно знал, что Владимир Ильич обиды всегда помнил и никогда их не прощал. Так было и тут: Ильич для начала подал на фабрикантов в Промышленный суд. Торнтоны, в своём высокомерии проигнорировали поданный малоизвестным в тот момент политиком и отказались даже явиться на заседание суда. Вот только дело это было на особом контроле и потому их туда доставила полиция. А дальше началась тяжба.
Положение ответчиков осложнялось тем, что слишком многие жаждали их крови. Я не говорю о простых рабочих. И даже Ильича можно не упоминать. Практически все фабрично-заводские союзы рабочих Питера желали примерного наказания английских дельцов. Чтоб прочим хозяевам было неповадно. На их стороне был и сам Зубатов со своей уже неслабой "конторой". Про себя я уже не говорю. Поэтому было кому помочь представителю истца, чтобы собранный им материал был максимально доказательным. А накопали такое, что чисто гражданский процесс перерос в уголовное дело. И не помогли ответчикам ни самые дорогие адвокаты, ни протесты английского посла. Двенадцать лет каторги и запрет на дальнейшее управление собственной фабрикой в течении такого же срока.