Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

И все задумались.
Артан же Светозарный даже вздохнул, верно, собственный опыт имелся. Ричард же ощутил острый укол зависти. Абсолютно иррациональной, даже глупой, но все равно яркой донельзя.
– И вправду, – он вымученно улыбнулся. – Если уж все встали, то стоит озаботиться завтраком. Заодно и про нежить поговорим, если, конечно, прекрасные дамы не будут против.
– Не будут, – ответила за обоих девица и зарумянилась. Еще потупилась и этак, завлекательно ресницами хлопнуло, отчего у Артана Светозарного глаз дернулся.
Слегка.
А Мудрослава Виросская подавила вздох. И мелькнуло в ее глазах что‑то такое… наверное, горячая родственная любовь.
  
Глава 2В которой приоткрываются тайны прошлого
 
«Из всех средств – самое верное на молодую луну поймать жабу и посадить ея в кувшин, налить молока и сказать тайные слова. Мол, пою тебя досыта, а будь милостива, приведи к порогу моему жениха. Чем жаба толще будет, а молоко свежее, тем богаче сыщется жених». 
Из рассказов старухи Анфири, коию сельчане почитали за ведьму, а потому советовались с нею по всяким великим и малым делам. 
Я открыла глаза.
Твою ж… присниться же такое. А главное, не понять, какое именно. Тягостное. Кисельное. Мутное. Сердце колотится. Руки дрожат. Хвост трясется.
Лежу.
Пялюсь в потолок. Беленький такой.
– И… что это было? – интересуюсь осторожненько так. А Замок молчит. Не знает? Или сказать стесняется. Я дрожащею рукой пот со лба смахнула, вздохнула и села.
Голова слегка кружилась.
Нахлынуло вдруг непонятное раздражение. Злость даже. А с ним и желание кого‑нибудь убить. Причем такое четкое, осознанное почти.
– Так, Жора, спокойно. Дышим глубоко… представляем себе что‑нибудь хорошее, – я и вслух‑то заговорила, поскольку это несвойственное мне желание, которое и не думало исчезать, пугало до судорог. – Котиков там… солнышко. Полянку.
Перед глазами же вставала та мрачная картина с демоном, пожирающим город.
Не то.
Не так.
Я потрясла головой и рог поскребла. Надо выбросить это из головы. Подумаешь… приснилось дурное. И настроения нет? Тоже проблема. Бывает. И со снами, и с настроением. Тем более причина имеется, даже целых пять, одна другой краше.
Угораздило же ж.
– Угораздило, – призналась я себе со вздохом и выползла‑таки из кровати.
За окном загорался рассвет.
Красиво, однако.
Горы. Солнце… там, дома, я только мечтала в горы поехать. Или к морю. Или вообще хоть куда‑нибудь, за пределы такого обычного, привычного и родного городка. Но денег хватало лишь на съем да самое необходимое. Даже премии, которые моя незабвенная начальница выписывала щедро, куда‑то да уходили.
На нужды неотложные.
А тут вот…
Стою. Любуюсь. Солнце поднимается из пропасти, огромный шар чистого золота, воплощение первозданной красоты и мощи. И смотрю, пусть даже от света глаза слезятся. Но я упрямо стою, вбираю каждую каплю этого вот…
– …красиво как… – голос раздался будто издалека. Такой нежный, едва различимый. И я замерла.
Снова?
– Красиво, – согласился мужчина, склоняясь над ладонями девушки.
И я выдохнула.
Все‑таки как‑то это… неудобно подсматривать. Будто я узнаю что‑то, чего знать не должна бы, слишком личное, слишком близкое.
А эти двое…
Её я узнала.
Тот, давно умерший Повелитель, и вправду был неплохим художником. Во всяком случае, свою супругу он изобразил весьма и весьма точно. А она красивая. Красивей, чем на том рисунке.
Бледное личико.
Глаза огромные, яркие, что те озера, как бы ни пошло звучало. И устремлены на мужчину. Только в них видится не любовь, а… ожидание?
И снова это ощущение потусторонней жути.
Холодом по хребту.
– Никак не привыкну к этому, – её губы почти не шевелились, а в полупрозрачной оболочке тела клубилась тьма. И странно было, почему мужчина, этот вот опытный мужчина, который лучше меня все знает, не видит тьмы? – Все кажется… кажется, это не по‑настоящему… что я снова умираю… и…
  
И она умерла.
Не тело, душа. Давно уже. А тело осталось. И я это тоже вижу, а он почему‑то нет. Хочется крикнуть, предупредить, но в его глазах столько любви, что губы мои склеивает немота.
К тому же это уже случилось.
Давно.
Очень давно.
И я лишь смотрю. На полупрозрачные пальцы, которые касаются щеки мужчины, оставляя на нем едва заметный след тьмы. На его, опьяненного, очарованного. На неё, понимающую, что будет дальше. И… и ей все равно больно.
Но почему?
Если она – тьма, то откуда эта боль?
– Все уже, – он обнимает её, столь бережно и осторожно, будто и сам боится, что она вот‑вот истает. – Все уже закончилось…
– Твои братья… они порой так на меня смотрят. И Командор Лассар. Он хочет меня убить.
– Ты ошибаешься.
– Нет, – она покачала головой. – Я это чувствую. Просто… когда ты рядом, он держится. А когда тебя нет… он подходит. Близко так. И смотрит. Смотрит. Только смотрит, но я с ума схожу от его взгляда! Не уезжай!
Она хватается за его руки, будто ищет спасения. И столько отчаяния в хрупкой её фигуре, что даже мне становится жаль её.
– Я умру, если ты уедешь! Они все… они думают, что я должна была остаться там, в горах… они… они…
– Тише.
– И Командор… особенно он. Я знаю, что он тебе говорит! Что я одержима.
Мудрый Лассар.
И надо с ним поговорить. Он должен бы помнить. Такое хрен забудешь. И возможно, то, что сокрыто в его памяти, поможет мне разобраться в происходящем.
– Он ведь говорил?
– Он просто очень древний. И он видел, как рушилась Империя. Это оставляет свой след.
Его пальцы скользят по полупрозрачной щеке.
– Вот и мерещится всякое. А братья поймут. Мы ведь все проверили, правда?
Полувздох‑полувсхлип. И я сжимаю кулаки. Мужчины. Самоуверенные. Влюбленные. Бестолковые. Все и сразу. И вновь же, закричать бы, предупредить. Только… он бы не послушал.
Наверное.
– Они согласились, что в тебе нет тьмы… а Лассар… ему давно пора отдохнуть. На этот раз он слишком уж задержался.
– Он не захочет уходить.
– У него не будет выбора, сердце мое.
Сердце его билось в груди. И я сглотнула, потому что стук его, вдруг ставший громким‑громким, вызвал странный голод.
Рот наполнился слюной.
А девушка сглотнула, будто… будто и она тоже? Или это я слышу её голод? Твою ж… точно свихнусь здесь. Спокойно. Дышим.
Стоим.
Смотрим.
Запоминаем. Все запоминаем. Мельчайшие детали. Мятый бархат платья. Двойные рукава с разрезами, сквозь которые выглядывает полупрозрачная ткань. Жемчуга в три нити. Сетка на волосах. И светлые локоны, что ниспадают на лицо. Восходящее солнце подсвечивает их, и складывается ощущение, что вся‑то дева окутана светом.
Разве можно заподозрить в ней тьму? Правда, в глаза заглядывать не стоит. И тьма понимает. Прячется. Там, в самой глубине их.
– Но ты… вы… ты ведь вернешься? – снова дрожащий голос. Она говорит, словно задыхаясь. Отчаяние же выглядит таким до боли настоящим.
– Обязательно, – мужчина вновь склоняется к рукам. – Я вернусь… к тебе… к нашему малышу.
При этих словах её лицо искажается, и я отступаю, ибо столько ненависти, столько ярости в нем, что мороз по коже.
– Мы будем ждать тебя…
…обещание прозвучало слишком уж… многообещающе.
А потом они растаяли.
И ко мне вернулась способность дышать, а заодно уж мыслить здраво. То, что я видела… думай, Жора, думай… не с неё ли все началось?
С этой вот хрупкой красавицы?
Тьма.
Зеркало… что, к слову, стало с тем зеркалом? О нем Ричард говорил, но потом‑то? После того, как его предок вернулся в замок?
Его уничтожили?
По логике должны были… не совсем же они двинутые.
– Послушай, – я покусала губы и подумала еще, что надо бы собираться. Причесываться там и вообще себя в порядок приводить, а то ж принцессы.