Крот Курской дуги (СИ)
- И что он?
- А то. - Старшина отвернулся и стал глядеть в темноту. - А то, что комбату надо две тыщи за ночь. И не абы каких, а по плану, с отчётом, чтоб к восьми утра сводка ушла. И у комбата над головой тоже кто-то сидит и в ухо ему дышит, и тому в ухо тоже дышат, и так до самой Москвы.
Он поскрёб щетину.
- Хочешь - сходи объясни ему про формуляр. Он тебе в ответ объяснит, куда идти и с какой скоростью. Слова подберёт такие, что ты их запомнишь и детям расскажешь.
Он снова стал слушать ночь.
- Носи, - обронил он через минуту. - Витюха идёт.
Я взял ящик и пошёл.
Хлыстов перехватил меня на полдороге. Встал поперёк, уперев руки в бока, и стал разглядывать с явным удовольствием.
- Ты чего это к старшине бегаешь? Жалуешься?
- Спрашиваю.
- Спра-ашивает он, - протянул Витюха с наслаждением, растягивая слова. - Ишь ты. Спрашивальщик у нас выискался. А ты, Ковалёв, тут сколько? Три недели? Три недели, стало быть. Ты покамест никто и звать тебя никак, ноль без палочки. У нас тут люди по году ходят и то не спрашивают, а он спрашивает.
- Понял.
- Ни хрена ты не понял, я по глазам вижу, - он придвинулся, и от него шибануло махоркой и луком. - А будешь дальше умный такой - я тебя на щуп поставлю. Впереди пойдёшь, первым номером. Хочешь на щуп, а?
- Хочу.
Витюха аж поперхнулся.
- Чего-о?
- На щуп хочу, - повторил я и перехватил ящик. - Только не сегодня. Сегодня не могу.
- Это чего ж так?
- Матчасти не знаю.
Он постоял, покрутил головой, пошевелил губами, подбирая, что бы такое ответить.
Ничего не подобралось.
- Порченый, - выговорил он наконец и пошёл прочь, бормоча себе под нос про контуженных, которых надо в тыл списывать, а не во взвод пихать, и про то, что он это старшине непременно доложит, вот только руки дойдут.
Гриша, работавший ближе всех к штабелю, тихонько фыркнул в темноте.
- Ты чего с ним так-то? - зашептал он, подобравшись ближе. - Он же тебя теперь сгноит. Он злопамятный до жути, он Мохову за одно слово месяц житья не давал: и в наряд, и на кухню, и ящики самые тяжёлые.
- Не сгноит.
- Сгноит, Петь! Ты его не знаешь, а я знаю.
- Гриш.
- А?
- Ты сколько нынче поставил?
Он даже приосанился.
- Двадцать две. Я быстро.
- А где они?
Гриша замолчал.
Молчал долго - я слышал в темноте, как он сопит и переминается с ноги на ногу.
- Ну... - выдавил он наконец. - Тут они. Вон там где-то, правее. Я от чурки шёл, потом вдоль шнура.
- Покажи.
- Дык темно же!
- А утром покажешь?
- Утром покажу, - подумал он. - Утром, поди, покажу. Ежели шнур не снимут.
- А шнур снимут.
Гриша долго не отвечал.
- Снимут, - согласился он тихо.
И тут слева рвануло.
Не громко. Совсем не громко - на удивление тупо и коротко, будто кто-то с размаху хлопнул пыльным одеялом о забор.
Но у меня внутри всё оборвалось раньше, чем дошёл звук, потому что глаз успел поймать вспышку: низкую, короткую, у самой земли, без всякого столба.
Секунда полной тишины.
А потом закричали.
Кричал человек, и кричал он так, как кричат в первые тридцать секунд, - на одной высокой ноте, без слов, без пауз, потому что слова приходят позже, а сейчас у него внутри просто открылся клапан и выходит воздух.
- Кто это?! - заорал Гурьев откуда-то из темноты. - Кто?! Считаться по номерам! Быстро!
- Первый!
- Второй!
- Не наши это, не наши! Соседи!
- Второй взвод это, ихние! Они правее работали!
- Санитара! Санита-ара сюда!
Люди побежали. Затопали, зашуршали, кто-то уронил лопату и выругался, кто-то крикнул «стой, куда!».
Я тоже рванул - на голос, вдоль кустов - и успел сделать шагов пять.
Потом меня взяли за шиворот и швырнуло назад с такой силой, что я сел на землю и прикусил язык.
Надо мной стоял Панкратов.
- Куда, - обронил он.
Без вопросительного знака.
- Там раненый! Там...
- Знаю.
- Так дойти же надо! Он же кричит!
- Куда дойти?
Он присел передо мной на корточки и взял меня за плечи. Пальцы у него оказались железные, как клещи, - я потом два дня ходил с синяками.
- Ты слушай меня, - заговорил он тихо, раздельно, чуть встряхивая на каждом слове. - Слушай и не рыпайся, а то я тебя свяжу, и мне за это ничего не будет. Он на поле. На нашем. На том самом, которое второй взвод третьего дня ставил и которое никто не мерил, не писал и на бумагу не клал.
Я перестал дышать.
- Понял теперь? - спросил старшина. - Понял или ещё раз объяснить?
- Понял.
- Нету туда дороги. Ни мне, ни тебе, ни санитару, ни господу богу. Покамест рассветёт да покамест щупом провешат - час пройдёт. А то и два.
Он отпустил меня и выпрямился, покряхтев.
Человек на поле кричал.
Он кричал уже иначе - с перерывами, набирая воздух между приступами, и в этих промежутках было слышно, как совсем рядом, в трёх метрах от нас, в мокрой от росы траве трещит ночной кузнечик, которому решительно всё равно.
Кто-то из соседей орал через поле:
- Мишка! Мишка, слышишь?! Лежи, не двигайся! Мы идём, мы уже идём!
- Не ори, - глухо посоветовали ему из темноты. - Не ори, дурак. Ты ему хуже делаешь. Он тебя услышит и вставать начнёт.
- Дык что ж мне, молчать?!
- Молчать. И не обещай ему, чего не можешь.
Через кусты, ломая их и не разбирая дороги, к нам пробрался человек.
Сержант - я разглядел лычки, когда он присел рядом. Молодой, лет двадцати пяти, и его трясло так, что было слышно, как стучит по бляхе ремня пряжка планшета.
- Ерофей Ильич! Ерофей Ильич, у тебя щуп есть?
- Один.
- Дай!
- Не дам, - отозвался Панкратов, не поднимаясь.
- Ты чего?! - Сержант схватил его за плечо. - Ты чего говоришь-то?! Там человек! Там Мишка Востриков, ему двадцать один год, у него мать одна!
- Стёпа, - старшина мягко снял его руку с плеча и подержал в своей. - Стёпа, погоди. Ты дыши сперва. Дыши, а потом говори.
- Да чего мне дышать!
- Ты дыши, - повторил Панкратов. - Раз, два. Раз, два. Вот так. Теперь скажи мне: ты поле своё знаешь?
Сержант замолчал.
- Знаю, - выговорил он через силу. - Оно ж моё. Я его сам ставил.
- Где начало?
- От... - Он завертел головой. - От той стороны. Там колышек был, мы от колышка.
- Колышек стоит?
- Не знаю.
- А ряды где?
- Четыре ряда. Через восемь.
- От чего восемь? - голос у старшины остался ровным, и от этой ровности становилось только хуже. - От первого ряда или от шнура?
- От... - сержант осёкся. - От шнура. Или от ряда. Ерофей Ильич, я не помню!
- Вот, - обронил Панкратов. - Вот, Стёпа. А ты хочешь по нему ночью пойти.
Сержант сел на землю и обхватил голову руками.
- Так что ж делать-то, - проговорил он в колени. - Что ж делать-то, а? Он ведь помрёт.
- Помрёт, - согласился старшина. - Или не помрёт, ежели жгут сам наложит. Я вон в феврале видал, как один себе сам наложил и до утра дотерпел, и ничего, жив.
- А ежели не наложит?
Панкратов долго не отвечал.
- Тогда ты его утром вынесешь, - обронил он наконец. - И похоронишь. И бумагу напишешь. И будешь потом всю жизнь помнить, что колышек не поставил.
Он полез за кисетом и на этот раз всё-таки достал.
- Я тебе, Стёпа, не в укор говорю. Я тебе на будущее говорю, потому что у тебя будущее ещё есть, а у него, может, и нету. Ты завтра колышки вбей. Слышишь? Не сводку пиши, а колышки вбей и на бумажке нарисуй, где они. Хоть на портянке нарисуй, хоть углём на доске.
Сержант поднялся и, ничего не ответив, ушёл обратно через кусты.
Я сидел на земле.
И считал.
Не разрывы. Считал секунды между его вдохами - так делают, когда прикидывают, сколько человеку осталось, и когда очень хочется занять голову чем угодно, лишь бы она не думала главного.
А главное было простое.