Крот Курской дуги (СИ)

И увидел.
Метрах в пятнадцати от нас, в примятой траве, тянулись ровными парами бугорки. Свежая земля, чуть темнее старой, уже подсохшая сверху корочкой. Ряд, второй, третий - уходили в темноту в шахматном порядке, аккуратно и правильно, как грядки под лук.
То самое поле, что ставили третьего дня.
А мы шли к нему в тридцати шагах и вели за собой цепочку из девяти человек с ящиками на плечах.
  
Ракета догорела, ткнулась в землю и погасла.
Стало черно так, что заломило в глазах и поплыли зелёные пятна.
- Не гляди на неё, - шепнул Гриша, приподнявшись. - Ты в другую сторону гляди, покамест она горит. А то потом полчаса слепой ходишь и в ямы падаешь.
- А ты откуда знаешь?
- Дык мне Данилюк объяснил. Он говорит: гляди себе под локоть и жди. - Он поднялся на четвереньки. - Он много чего знает, Данилюк. Он тебе и про ракету, и про то, как по звуку понять, куда прилетит. Только он неохотно рассказывает, его просить надо.
- Пошли, пошли, не разлёживайся! Не на печи!
Мы поднялись и пошли.
Работать начали сразу за кустами.
Сержант Гурьев - я его в ту ночь толком и не разглядел, а слышал лишь только голос, простуженный и злой, - размотал шнур. Обычный пеньковый шнур с узелками через каждый метр, серый, разлохмаченный, с привязанной на конце деревянной чуркой.
- Так, слушать сюда, - распоряжался он, приседая и растягивая шнур на два колышка. - Первый ряд - от чурки. Шаг полтора, как всегда, я мерить не пойду, я вам верю. Второй ряд через восемь, третий и четвёртый - так же. Кто напортачит - сам ночью и пойдёт исправлять, я никого посылать не стану.
- Иваныч, а сколько нам?
- Четыреста на отделение.
- Дык это ж...
- Это ж четыреста, - отрезал Гурьев. - И не ной, Федя. Я в мае одну ночь пятьсот двадцать делал, и не помер, как видишь.
Отделение растянулось вдоль шнура цепочкой.
Дальше пошло то, что здесь называлось работой.
Я стоял в тридцати метрах позади, у штабеля, и подавал.
А заодно смотрел.
Смотреть в темноте оказалось занятием отдельным и по-своему занимательным. Глаз обвыкся минут за двадцать, и мир проявился заново - не цветом, а движением: где шевельнулось, там человек, где не шевелится, там куст или ящик.
Далеко впереди, за нейтралкой, лежала немецкая сторона.
Оттуда изредка постреливали - короткими, по три-четыре патрона. Трассеры уходили высоко, в белый свет как в копейку, без цели. Дежурный пулемётчик отбывал свою вахту и, судя по всему, тоже хотел спать.
Ещё оттуда время от времени доносился звук - далёкий, невнятный, вроде как что-то тащат по деревянному настилу. И один раз, совершенно отчётливо, застучал движок, поработал минуты две и заглох.
- Ерофей Ильич, - окликнул кто-то из темноты. - Слышь, у них движок работал.
- Слышал.
- Это чего у них?
- А это у них, Федя, либо помпа, либо пилорама, - не поворачиваясь, отозвался старшина. - Ежели помпа, стало быть, блиндажи копают глубокие и воду откачивают. Ежели пилорама, стало быть, накат в три слоя кладут.
- И чего это значит?
- А значит это, что они тут не в гости приехали.
Первые минут пять я честно думал, что чего-то не понимаю по неопытности. Что есть какой-то порядок, которого мне просто не видно отсюда, из темноты, за спинами. Что сейчас, вот-вот, проявится система - я просто ещё не разобрался, я тут первый день.
Потом перестал так думать.
Работали они быстро. Очень быстро.
Человек шёл вдоль шнура, приседал, тремя движениями ножа выбирал лунку, ставил, засыпал, приминал ладонью и двигался дальше. На каждую уходило меньше минуты. Иногда - секунд сорок.
И это, если по-честному, было настоящее мастерство. Я бы так не смог. Я бы вообще так не смог - ни тогда, ни через два месяца, ни через год.
Только между собой они при этом разговаривали.
- Сколько у тебя?
- Восемнадцать.
- Мало-о. У меня двадцать две.
- Дык у тебя земля мягкая, а у меня каменная. Я тут копнул - а там плита какая-то. Не то фундамент, не то чёрт-те что. Тут, видать, до войны сарай стоял.
- Ты копай, а не рассуждай. Рассуждать он будет. Гурьев придёт - он тебе порассуждает, он тебе такую лекцию прочтёт, что ты плиту эту зубами выгрызешь.
- Да пущай приходит, я ему плиту покажу.
- Тише вы, оглашенные! - зашипел кто-то третий, ближе к нам. - Немца привлечёте! Он и так с вечера постреливает, ему только повод дай - он вам тут такое устроит, что вы про плиту забудете! Вы чего разорались-то, как на базаре?
- Дык не орём мы.
- Не орёт он. Тебя за версту слыхать, Федя. Ты когда шепчешь, у тебя громче выходит, чем когда говоришь.
Никто ничего не записывал.
Ни одного человека с планшетом. Ни одной вешки по краю. Ни единого колышка на углу, кроме тех двух, между которыми был натянут шнур.
А шнур смотают и унесут.
К штабелю подошёл ещё один - за ящиками, - и, пока укладывал верёвочные ручки на плечо, привалился к штабелю передохнуть.
Немолодой, лет тридцати пяти, с обвисшими книзу щеками и мокрым от пота лбом.
- Данилюк, - представился он сам, разглядев меня в темноте. - Ты, что ль, Ковалёв? Который нынче контузился?
- Я.
- Ну, живи, - он перевёл дух. - Слышь, а верно говорят, что ты ничего не помнишь?
- Кусками.
- Эх, - вздохнул Данилюк с искренней завистью и сел на ящик. - Мне бы так. Я бы, ей-богу, полжизни отдал, чтоб кусками. У меня, знаешь, память как у бабы: всё держит и ничего не выпускает. Я до сих помню, какой у нас в сороковом году урожай был, и кто у нас на свадьбе чего сказал, и кто мне восемь рублей должен и не вернул.
Он полез за кисетом, вспомнил, что нельзя, и сунул обратно.
- И плохое всё помню, - прибавил он тише. - Вот это хуже всего. Я, Ковалёв, лица помню. Всех, кто с сорок первого через меня прошёл. Я их иногда ночью перебираю, как бабка чётки, и не могу остановиться, покамест не дойду до последнего.
- И сколько их?
- А я тебе не скажу. - Он поднялся и подхватил ящики. - Я это число никому не говорю, даже старшине. Я, ежели его вслух назову, вовсе спать перестану.
Он сделал два шага и обернулся:
- Ты, слышь, у Витюхи много не спрашивай. Он мужик-то неплохой, только у него брат в сорок первом под Минском остался, и он с тех сам не свой. Его лучше пережидать, как дождик.
Я поставил ящик и подошёл к Панкратову.
Он сидел на корточках чуть в стороне, у самого кустарника, привалившись плечом к тонкому стволу, и просто слушал ночь. Он вообще, я потом заметил, всегда так сидел - немного отдельно от всех, лицом в сторону противника, как старая сторожевая собака, которая уже не бегает, но слышит лучше молодых.
- Товарищ старшина.
- М-м?
- А кто карточку ведёт?
Он повернул голову. В темноте я видел только тёмный силуэт и мокрый блеск глаз.
- Чего-о?
- Карточку минного поля. Формуляр. Кто-то же должен привязку писать - где начало, где ряды, сколько чего, какой шаг, где обходили.
Панкратов помолчал, и молчал он неприятно долго.
- Взводный пишет, - обронил он наконец. - Утром.
- Утром?
- Ну а когда ж ему. Придём, он чаю попьёт, отдышится - и напишет. У него планшет есть, у него всё как положено.
- По памяти?
- По своей, - отозвался старшина. - По чужой не напишешь.
Я присел рядом с ним на корточки.
Помолчал секунд десять, подбирая слова, и всё равно не подобрал ни одного подходящего.
- Товарищ старшина. А ежели его завтра убьёт?
Панкратов повернулся ко мне всем корпусом.
Медленно, тяжело, как поворачиваются пожилые люди, у которых уже болит поясница и которым каждое движение стоит отдельного решения.
- Ты вот что, - проговорил он очень спокойно. - Ты ящики носи.
  
- Я ношу.
- Носи и молчи.
- Товарищ старшина, я ж не спорить...
- Ковалёв.
Голос у него не поднялся ни на полтона. Он даже стал тише.
- Через две недели, - заговорил Панкратов, - а может, и раньше, по этому полю пойдут наши танки. И проходы в нём делать будем мы. Вот этими самыми руками, в темноте, вслепую. Я это, парень, знаю не хуже твоего. Я ещё в мае, когда мы первое поле ставили, взводному про это и сказал.