Крот Курской дуги (СИ)

- Миша, - я поглядел на него. - Ежели через полгода кто-то поглядит на четыре человека за месяц и решит, что это норма, то это и будет норма. И тогда мы всё сделали правильно.
Он подумал.
- Всё равно обидно, - заключил он.
- Всё равно обидно, - согласился я. - Не бросай считать, - добавил я и хлопнул парня по плечу.
***
С Хлыстовым мы простились у полуторки.
Он пришёл, постоял, поскрёб ногтями щетину.
  
- Ковалёв, ты его найдёшь?
- Не знаю, Витя. Может, а может он меня раньше.
- А ежели найдёшь, ты мне отпиши, - велел он. - Я к тебе приеду. Мне, знаешь, всё равно куда.
- Витя, ты в другой части будешь.
- А я найду, - произнес Хлыстов. - Ты, главное, отпиши.
***
Крутов нашёл меня утром четвёртого.
- Ковалёв.
- Товарищ старший лейтенант.
Он оглядел меня - вещмешок, скатку, старшинские лычки, медаль.
- Обжились.
- Обжился, - кивнул я,
- Ваш перевод, - он полез в планшет и достал лист. - Две строки, из подвала на Кладбищенской. Делали в разведотделе, вчера.
Я взял.
- Ещё одна?
- Ещё одна, - подтвердил он. - Нашли двадцать девятого, при повторной проверке. Заряд сняли, никто не пострадал.
Я развернул.
Машинопись, две строки посередине листа.
«Кроту.
Здесь вы успели».
Я перечитал трижды.
- Товарищ старший лейтенант. Что такое «крот»?
- Мaulwurf, - обронил Крутов. - Крот. Так они вас называют.
- Меня?
- Не вас лично, - он поправил ремень. - Того, кто у нас появился. Они не знают, кто вы, и, судя по всему, считают, что вас несколько.
Я стоял и глядел на лист.
- А почему крот?
- А вот это, Ковалёв, я вам объяснить не берусь, - покачал головой особист. - Я по-немецки читаю, а по-немецки думать не умею.
Он помолчал.
- Хотя, ежели хотите моё мнение...
- Хочу.
- Крот работает под землёй и вслепую, - проговорил Крутов. - Медленно. И не ошибается. И, между прочим, единственный, кто слышит, что делается под дорогой.
Я сложил лист вчетверо.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А папка? - прямо спросил я.
Крутов поглядел на меня.
- Папка на месте, - спокойно ответил он. - Я вам обещал: после войны. Я слова не меняю.
- А ежели вас переведут?
- Тогда она поедет со мной, - ответил он и усмехнулся - коротко, одной стороной рта, как всегда.
- Ковалёв, вы, ежели вам станет одиноко, вспомните, что где-то есть человек, который на вас завёл папку и не может её закрыть.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что ещё?
- А вы сами-то куда? - спросил я, смотря на собеседника, которого возможно, я видел в последний раз.
Крутов удивился.
- Я? Я тут остаюсь.
- А ежели батальон переведут?
- Батальон переведут, и я с ним, - оОн поправил ремень. - Ковалёв, вы у меня первый человек за два года, кто спросил, куда я денусь.
- Извините.
- Не извиняйтесь, это не упрёк, - он помолчал. - Просто у меня должность такая, что про меня не спрашивают. Про меня думают.
Он поглядел куда-то вдоль улицы.
- Я вам, между прочим, соврал в июле.
- В чём?
- Я вам сказал, что у меня две версии насчёт вас, - Крутов усмехнулся. - А у меня их было четыре. И три я к августу отбросил.
- А четвёртая?
- А четвёртая мне не нравится, и я вам её не скажу.
- Вы это тоже уже говорили.
- И скажу ещё раз, - кивнул особист. - Идите, Ковалёв. И вот вам совет напоследок, от человека, который вас два месяца изучал.
- Слушаю.
- Не старайтесь быть понятным, - велел он. - У вас всё равно не выйдет. А вот быть полезным у вас выходит очень хорошо, и на этом вы дальше и держитесь.
Он подал руку.
- Идите. Вас ждут.
***
Панкратов стоял у дороги.
Он не пошёл к машине - остался стоять метрах в тридцати, у обочины, в своей нелепой ушанке, которую так и не сменил на пилотку.
Я подошёл.
Мы постояли.
- Ну, - обронил он.
- Ну.
- Ты там это... ты не выпендривайся сразу-то.
- Не буду.
- Будешь, - заключил Панкратов. - Ты всегда будешь.
Он поглядел мимо меня, на дорогу.
- Петя.
- А?
- Я тебя тогда, в июне, спросил: откуда ты знаешь.
- Помню.
- Я тебя больше не спрошу.
Он повернулся ко мне.
- Я тебе другое скажу. Мне пятьдесят второй год. Я на Днепрострое скалу рвал, я на финской воевал, я под Черниговом мосты валил.
Он снял ушанку и потёр лысину.
- И я за всю жизнь не видал, чтоб кто-нибудь придумал, как сделать так, чтоб дурак не убился. Все придумывают, как самому не убиться. А ты - как другим.
Он надел ушанку.
- Иди.
Я пошёл.
На пятом шаге он окликнул.
- Ковалёв!
Я обернулся.
- Гришку помни, - велел старшина. - Только не так, как ты его помнишь. По-другому.
- Как по-другому?
Панкратов не ответил.
Он повернулся и пошёл к деревне.
Я поглядел ему вслед - приземистому, кряжистому, в ушанке посреди сентября и хотел было окликнуть.
И не окликнул.
Больше в этой жизни я его не видел.
***
Письмо от Нюры я прочёл уже в кузове, на выезде из города.
Оно шло три недели и было третьим.
«Здравствуй дорогой брат Петя.
Получили твои два письма. Мама плакала но по хорошему.
Петя ты пиши как есть если что не так. Мы не маленькие.
Мама у окна больше не сидит. Она теперь ложится и спит. Я проверяла три ночи подряд, спит.
Петя береги себя пожалуйста. Ты у нас один.
Твоя сестра Анна Ковалёва».
Я сложил письмо и сунул в карман гимнастёрки, к фотографии.
И вот тут, в кузове полуторки, на выезде из разбитого города, со мной случилась одна вещь, которую я тогда не понял, а понял намного позже.
Я достал фотографию.
Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами, смотрит в объектив с натужной серьёзностью.
Я глядел на неё, наверное, минуту.
И поймал себя на том, что думаю о ней не как о сестре Петьки Ковалёва.
А просто как о сестре.
Про то, что ей пятнадцать и она работает на прополке. Что у неё трудодни. Что она три ночи проверяла, спит ли мать. Что она пишет «мы не маленькие» и что это неправда, потому что она как раз маленькая.
Я убрал фотографию обратно и застегнул карман.
Обманывал я их или нет вопрос, на который я за всю оставшуюся жизнь ответа не нашёл.
Но с того дня я писал им каждый месяц. И ни разу не пропустил.
***
Полуторка выехала на северную окраину и встала у переезда.
Через переезд шёл эшелон - длинный, на запад, с платформами, и на платформах под брезентом стояло что-то большое.
Я сидел на ящике в кузове, свесив ноги, и от нечего делать достал свою тетрадь.
Она была тонкая, в клеёнчатой обложке, и с одного конца в ней было записано, чего делать нельзя, - двадцать три пункта, и почти под каждым фамилия.
А с другого конца было про него.
Двенадцать записей.
«Не ставит на дороге. Ставит по обочинам.
Никогда не даёт найти меньше, чем нужно для успокоения.
Работает тройками.
Уважает медленную работу. Значит, будет ставить против медленной.
Ставит не там, где будет бой, а там, где после боя пойдут тылы.
Считает не на дни. Считает на сезон.
Чего он не делает никогда: не врёт».
Я перевернул на чистый лист и достал сложенный вчетверо перевод.
Развернул.
«Кроту.
Здесь вы успели».
Взял карандаш и стал переписывать в тетрадь - аккуратно, печатными буквами, с датой и с указанием места.
И, дописав, приписал ниже сам:
«3 сентября. Он написал „здесь“.
Стало быть, есть места, где я не успел».
Я закрыл тетрадь.
Дорога шла на север, к Брянску, и по ней навстречу нам тянулись подводы с эвакуируемыми, и шли пешие, и один раз обогнала санитарная колонна.
Мне было девятнадцать лет по документам и тридцать четыре по совести. Я был старшим сержантом, командиром взвода, имел медаль и одну зарубку, о которой не знал никто, кроме матери в Курской области.