Крот Курской дуги (СИ)

Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.
- Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.
- Ширина двенадцать? - переспросил я.
- Танки пойдут.
Я поглядел на скат.
Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.
- Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.
- Знаю.
- Нас положат на первой сотне.
- Знаю, Ковалёв.
  
Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.
- Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, - произнес он. - По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.
- А ежели не подавлены?
- Тогда, - отозвался лейтенант. - Тогда сработает дым.
Дым сработал.
Наполовину.
Первые сто пятьдесят метров мы прошли в белой мутной каше, где не было видно вытянутой руки, и это оказалось хуже, чем под огнём: щуп щупом, а глаз в дыму не работает совсем, и приходилось идти вслепую в двойном смысле.
Потом ветер сдвинул завесу, и по нам ударил миномёт.
Мы залегли и лежали двадцать минут в неглубокой ложбинке.
Одного из новых убило. Прокудина зацепило в бок - не тяжело, вскользь, он потом сам себе замотал и не пошёл в тыл.
- Гаврилыч, в санбат.
- Не пойду.
- Иван Гаврилыч, это приказ.
- А я не пойду, - отрезал печник, затягивая на себе бинт зубами и одной рукой. - Товарищ командир отделения, вы меня извините, но я не пойду. У нас нынче четверо на полосу, а ежели я уйду - трое. А трое эту полосу до вечера не пройдут.
- Ты кровью изойдёшь.
- Не изойду, - он затянул узел. - Оно вскользь, я щупал. Мне бабка говорила: ежели рана поперёк, а не вглубь, то это не рана, а зарубка.
Он поглядел на меня.
- Товарищ командир отделения. Вы мне за это потом наряд дайте, ладно? Ежели живы будем.
А потом миномёт перестал, и мы стали работать дальше.
И я сразу же нашел.
Оно лежало на моей полосе - обыкновенная немецкая тарелка, противотанковая, вкопанная неглубоко, в старом слежавшемся зимнем ещё грунте.
Я обвёл её пальцами.
Потом обвёл ещё раз.
Потом лёг на бок и позвал:
- Ерофей Ильич.
Панкратов подполз.
- Что?
- Гляньте.
Он глянул и не сразу понял.
- Ну, тарелка.
- Ерофей Ильич. Как я её нашёл?
- Щупом.
- За сколько?
Он поглядел на меня.
- За сколько, Петя?
- За две минуты. Она лежит на глубине в две ладони, в мягком, точно посередине полосы. И её видно по просадке даже глазом, ежели поглядеть вдоль.
Панкратов молчал.
- За полгода, - продолжил я. - Грунт над ней просел и осел, а сверху пророс сурепкой. Сурепка растёт на рыхлом. Она тут одна на весь скат такая жёлтенькая.
Я показал.
Впереди, метрах в двадцати, на серо-зелёном скате виднелось ещё одно жёлтое пятнышко. За ним, левее, - ещё.
- Она поставлена так, чтоб её нашли, - произнес я.
Старшина очень медленно опустил голову на землю и уткнулся лбом в траву.
- Опять, - выговорил он.
- Опять.
- И где тогда настоящие?
- Не знаю. Но искать их будем не там, где сурепка.
***
Искали мы неправильно.
Полтора часа мы искали так, как искали бы всегда: щупом, по полосе, метр за метром, обходя жёлтые пятна сурепки и не находя ничего.
К половине третьего я снял четыре тарелки - все четыре с сурепкой, все четыре как на витрине.
И понял, что мы делаем ровно то, чего от нас ждут.
- Стоп, - велел я. - Все стоп. Отползаем назад, к ложбинке.
- Дык время! - не выдержал Гурьев.
- Иваныч, у нас полтора часа. За полтора часа мы этот скат не пройдём всё равно.
Мы отползли и залегли в ложбинке вчетвером.
- Слушать сюда, - начал я. - Мы ищем неправильно.
- А как правильно?
- Не знаю покамест. Знаю только, что все четыре, которые я снял, стояли на виду.
- Дык они ж под землёй были!
- Под землёй, - согласился я. - А над ними сурепка, а сурепку видать за сто шагов, и мы к ней ползём как на маяк.
Прокудин, лежавший рядом с забинтованным боком, приподнялся на локте.
- Товарищ командир отделения. А вы поглядите, куда мы не ползли.
Я повернулся к нему.
- Ты повтори.
- Дык чего повторять, - он поморщился. - Вы у меня в карьере пять дней спрашивали: где я решил, что не может? Вот и глядите, куда мы за полтора часа ни разу не сунулись.
Я приподнялся и посмотрел на скат.
И увидел.
Мы за полтора часа обошли все воронки.
Все до одной. Каждый раз, доходя до воронки, полоса аккуратно её огибала - потому что в воронке искать нечего, потому что там всё вывернуто, потому что там уже рвануло.
Четыре человека, полтора часа, восемь воронок - и ни один из нас ни разу не полез внутрь.
- Гаврилыч.
- Ну?
- Ты сейчас нас всех спас.
- Дык я ничего и не сделал, - растерялся печник.
А на самом деле, он сделал очень много...
***
Мы искали до половины четвёртого.
Мы нашли их в пятнадцать сорок, и когда я понял, где они лежат, я сел на скате, посреди белого дня, под возможным огнём, и минуты две ничего не делал.
Полез первым Гурьев.
Полез не потому, что я велел, я как раз собирался лезть сам, а потому, что он оказался ближе.
Он сполз в воронку по осыпающемуся краю, встал на четвереньки и начал щупать дно.
Мы лежали втроём наверху и глядели.
- Иваныч, - окликнул я. - Ты по кругу иди. От края к середине.
- Знаю, - донеслось снизу. - Не учи учёного.
Он работал минуты четыре.
Потом остановился.
- Ковалёв, тут земля другая.
- Чем другая?
- А вот чем, - он говорил ровно, слишком ровно, и я по этой ровности всё понял. - По краям осыпь свежая, рыхлая. А посередине слежавшаяся. Будто её сюда не взрывом набросало, а она тут лежала.
Я закрыл глаза.
- Иваныч, замри и не щупай больше.
- Дык я и не двигаюсь, я на коленках стою.
- И не щупай больше. Совсем не щупай. Лежи и жди меня.
Я сполз в воронку и лёг рядом с ним.
Земля посередине и правда была другая - плотная, серая, с прослойкой глины, которой в осыпи быть не могло.
Я снял верхний слой руками. По щепотке.
На глубине в ладонь пальцы нащупали брезент.
Не корпус - брезент. Мешок, обшитый по краю, с прошитыми ручками, набитый чем-то тяжёлым и плотным.
И от мешка вбок уходил провод.
Они лежали в наших собственных воронках.
В свежих. В тех, которые оставила наша артиллерия, когда в одиннадцать утра «подавляла огневые» на этом скате.
Немцы не могли их туда положить - воронок ещё не было.
Значит, они положили заряды заранее. Глубоко. Под теми точками, куда - по всем правилам, по всей артиллерийской науке - обязательно ляжет наша подготовка, потому что это единственные складки, где может стоять пулемёт.
Артиллерия отработала гребень, вскрыла грунт, сбросила сверху землю - и вывела заряды на боевую глубину.
Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.
Мы вынимали их четыре часа.
Восемь мешков, по восемь воронок, и в каждом мешке было столько, что от танка осталась бы только башня.
Гурьев работал со мной вторым номером, и на третьем мешке у него стали дрожать руки - не от страха, а от того, что он четыре часа держал их на весу.
- Иваныч, отдохни.
- Не.
- Отдохни, я говорю. Десять минут.
- Ковалёв, - он сел на край воронки и сунул руки под мышки, чтоб унять. - Ты вот скажи. Мы сейчас восемь штук вынули. А ежели б не вынули?
- Прошли бы танки и встали.
- Все двенадцать?
- Первые три. Остальные бы попятились.
Гурьев поглядел на скат - на длинный ровный скат, по которому через час должны были пойти наши.
- А ежели б мы по-старому работали? - спросил он. - Как в мае?
- По-старому мы бы четыре тарелки сняли и доложили, что чисто.
- За сколько?
- За час. Может, за сорок минут.
  
- И были бы молодцы, - обронил Иваныч.