Крот Курской дуги (СИ)

Нюра ты маму береги. Скажи ей чтобы у окна не сидела, я это дело не люблю.
Писать буду теперь чаще, раньше не мог.
Ваш Петя».
Про то, что я тут не в первый раз соврал и не в последний, я тогда не думал.
Я думал только о том, что женщина в селе Каменка перестанет сидеть у окна и не более.
***
Утром я показал письмо Прохорову.
Не Нюрино - своё.
- Миша, погляди. Складно?
  
Он прочёл и вернул.
- Складно, товарищ командир отделения. Только коротко очень.
- Коротко и надо.
- Дык они ж ждут, - он поправил очки. - Мне мамка пишет: сынок, ты пиши длиннее, я твоё письмо читаю три раза и всё одно быстро кончается.
Я поглядел на листок.
Потом взял ручку и приписал внизу ещё три строчки - про то, что у нас в отделении есть Иван Гаврилыч, который до войны был печником и который кладёт печи так, что хозяин потом двадцать лет не нахвалится.
Прохоров прочёл и кивнул.
- Вот теперь хорошо, - заключил он. - Теперь она будет знать, что вы там не один.
***
Четырнадцатого вечером ко мне пришёл Тагир.
Пришёл сам, чего за ним отродясь не водилось, встал в двух шагах и стоял, покамест я не поднял голову.
- Юсупов, ты чего? Случилось чего?
Он помолчал секунд десять - как всегда.
- Письмо, - обронил он и протянул мне сложенный листок.
- Тебе написать?
- Да.
Я взял бумагу и карандаш.
- Кому писать будем?
- Матери.
Я послюнил карандаш и разгладил лист на колене.
Тагир поглядел куда-то поверх меня и молчал минуты полторы.
- Пиши: жив, - велел он наконец.
Я написал.
- Дальше?
- Всё.
- Тагир, ну хоть три слова напиши. Ей же читать нечего.
Он подумал.
- Пиши: жив, здоров, кормят.
Я написал и это.
- Дальше?
- Всё, - повторил он твёрдо.
Я поглядел на листок, где стояло четыре слова.
- Юсупов, а можно я от себя припишу?
Тагир насторожился.
- Что?
- Что ты у меня самый сильный в отделении и что без тебя мы бы половину работы не сделали.
Он думал долго - секунд двадцать.
- Не надо, - обронил наконец.
- Почему не надо-то?
- Она заплачет.
- Дык от хорошего-то чего плакать?
- От хорошего сильнее.
Он забрал листок, аккуратно сложил его вчетверо и ушёл.
А я сидел и думал, что за два месяца этот человек сказал мне слов сорок, и что из этих сорока последние три были умнее всего, что я тут наговорил.
***
Пятнадцатого июля в шесть утра батальон пошёл вперёд.
И началось то, чего я честно говоря, не ожидал.
Я всё лето думал, что хуже, чем ставить, ничего быть не может. Ставить - это ночью, вслепую, с нормой, которую нельзя выполнить и с необученными людьми.
Так вот, снимать под наступление - хуже.
Ставишь ты ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут.
Снимаешь ты днём, впереди своих танков, и в тебя стреляют все.
Первый день наступления я запомнил по одному разговору.
Мы шли за пехотой по разбитой дороге, и навстречу нам, из деревни, которую утром взяли, тянулись люди.
Не беженцы - местные. Те, кто просидел два года и дождался.
Их было немного - дворов на десять - старухи, бабы, дети. Они стояли по обочинам и глядели, и одна баба кинулась к нашей полуторке и побежала рядом, держась за борт.
- Сынки! Сынки, вы куда?!
- Вперёд, мать! - крикнул ей Фрол.
- А назад-то придёте?!
- Придём!
Она отстала.
А через полверсты на обочине сидел старик - совсем древний, в валенках несмотря на июль и рядом с ним стояла девочка лет семи.
Полуторка притормозила у ямы, и старик поднял голову.
- Служивые! - окликнул он. - Вы сапёры?
- Сапёры, дед.
- А вы у нас поглядите, - заторопился он, вставая. - Вы у нас за огородами поглядите, там немец чего-то копал в мае. Копал и колышки ставил.
- Где копал-то?
- За огородами, я говорю! У Митрохиных за баней! Мы туда не ходим, мы уж третий месяц не ходим, у нас там картошка неубранная стоит!
Панкратов постучал по кабине.
Полуторка встала.
- Гаврилыч, - велел старшина. - Ты, Фрол и Кузьма - сходите с дедом, поглядите. Ежели там что - не троньте, обозначьте и ждите.
- А мы? - не понял я.
- А мы дальше поедем. У нас проход к четырём.
- Ерофей Ильич, а как они нас догонят?
- А никак, - обронил Панкратов. - Они там останутся, покамест не сделают. А потом их подберут.
Девочка всё это время стояла молча и глядела на нас снизу вверх.
А потом вдруг подошла к борту и протянула Фролу что-то в кулаке.
- Это чего? - растерялся тот.
Она разжала пальцы.
На ладони лежали три сушёные грушины - мелкие, сморщенные, чёрные.
- Дык это ж... - Фрол оглянулся на нас. - Дык это ж она нам.
- Бери, - велел Панкратов.
- Ерофей Ильич, у неё, поди, у самой нету!
- Бери, я говорю. И спасибо скажи.
Фрол взял и сказал спасибо, и голос у него сорвался.
Он потом эти три грушины неделю таскал в кармане и не ел, и я не знаю, куда они делись.
Он поглядел на девочку в семь лет, стоявшую рядом с дедом.
- Ковалёв, ты не спорь, - прибавил он тише. - У них там картошка неубранная. Третий месяц.
***
Первые сутки прошли почти хорошо.
Почти - потому что мы работали на своих полях, на майских и июньских, а к тому времени по приказу Зотова, подписанному двенадцатого числа, все формуляры за июнь и июль лежали в штабе батальона в отдельной папке, переписанные писарем набело.
Мы приходили на участок, брали в штабе лист, и на листе было написано: от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда, шаг такой-то, обход камня на сорок седьмой в третьем ряду.
И мы делали проход за сорок минут вместо шести часов.
Прокудин с ливенскими вернулись к нам на вторые сутки, к вечеру.
Пришли пешком, все трое, злые и грязные, и Фрол с порога заявил:
- Четырнадцать штук, товарищ командир отделения! За баней у Митрохиных четырнадцать!
- Каких?
- Дык ихних, немецких. Прыгучие эти, с усиками.
- На картофельном поле?
- Не на поле, - вклинился Прокудин. - На тропке. На той самой, по которой они к полю ходят. Аккурат по тропке и стояли, через восемь шагов.
Он сел на землю и стал разматывать обмотку.
- Товарищ командир отделения, а я вот чего понять не могу. Товарищ командир отделения, а зачем?
- Что зачем?
- Ну зачем он их туда положил? - Печник поднял голову. - Там же нет никого. Там деревня в десять дворов, там ни дороги, ни моста, ни станции. Там бабы за картошкой ходят, вот и всё.
Я молчал.
- Он же не воевал этим, - продолжал Прокудин. - Он этим ничего не выиграл. Он просто на тропку положил, по которой бабы ходят.
- Он не про баб думал.
- А про кого?
- Про то, что тут кто-то будет ходить, - произнес я. - Ему без разницы кто.
Прокудин домотал обмотку и долго молчал.
- Не по-людски, - заключил он наконец. - Вот всё, что он делает, - оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это - не по-людски.
***
За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.
Ни одного.
Панкратов на вторые сутки утром подошёл к Бабичеву и доложил:
- Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.
Бабичев поглядел на него.
- Я знаю, старшина.
- Я на всякий случай, - обронил Панкратов. - Вдруг вы не заметили.
Бабичев ничего не ответил.
Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.
А потом мы вышли на немецкое.
Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.
Немецкая оборона тут стояла с зимы.
  
Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.