Крот Курской дуги (СИ)

Мы постояли.
- И вот ещё, - прибавил Витюха. - Ты, ежели тебе медаль не в радость, ты её носи всё равно.
- Почему?
- А потому, что люди глядят, - объяснил он просто. - У нас в батальоне за лето три медали дали. Три, Ковалёв. И одна из них у тебя. Так вот, ежели ты её в карман сунешь, то оно как будто и не было ничего.
Он сплюнул.
- А ежели носишь - то они видят, что бывает.
  
***
Вечером Панкратов нашёл меня за карьером.
Я сидел на краю и вертел в руках медаль. Отвинтил её и вертел.
Старшина сел рядом, достал кисет.
- Привинти, - велел он.
- Ерофей Ильич.
- Привинти, я говорю.
Я привинтил. Медаль оказалась тяжелее, чем выглядела, и колодка у неё была новая, необмятая, и она топорщилась.
Он молча свернул самокрутку, прикурил и минуты три курил, глядя вниз, на дно карьера, где ещё торчали наши колышки и белели полоски бинта на разметке.
- Хорошее ты место нашёл, - обронил он вдруг.
- Панкратов его теперь ведёт. По приказу.
- Знаю, что ведёт. Мне комбат вчера бумагу дал и сказал: вот тебе, Ерофей, должность, - старшина усмехнулся. - Я за тридцать лет первый раз получил должность, которая мне нравится.
- Ты думаешь, она тебе за хутор? - спросил он наконец.
- Написано за хутор.
- Написано за хутор, - согласился Панкратов. - А выдали тебе её за то, что ты живой.
Я повернулся.
- Это как?
- А вот так, - он выдохнул дым. - Ты за два месяца в этом батальоне четырнадцать раз выходил на поле. Я считал. Четырнадцать. Из тех, кто выходил столько же, живых двое: ты да я.
Он стряхнул пепел.
- Медаль, Петя, дают не за подвиг. Медаль дают за то, что человек ещё есть и его можно построить и приколоть.
- Хреновое утешение.
- А я тебя не утешаю, - отрезал старшина.
Он помолчал.
- Ты письмо-то написал?
- Написал.
- Отправил?
- Отправил третьего дня. Через писаря, с полевой почтой.
- Что написал?
Я поглядел на него.
- Правду.
Панкратов повернул голову.
- Всю?
- Всю. Что полоса была моя. Что я её прошёл вчетверо быстрее, чем надо, и сказал ему, что чисто. Что он пошёл потому, что мне верил.
Старшина очень долго молчал.
Потом бросил окурок и придавил его каблуком - тем же самым движением, каким давил окурок в тот вечер за кухней, два месяца назад, когда спросил меня, откуда я знаю.
- Дурак ты, - обронил он.
- Может быть.
- Не «может быть». Дурак, - он поднялся. - Ей теперь с этим жить. Ей теперь не «погиб смертью храбрых», а «убил командир, который его учил».
Я тоже поднялся.
- Ерофей Ильич. А ежели бы я соврал?
- То было бы легче.
- Кому?
Панкратов посмотрел на меня.
- Тебе, - обронил он. - Тебе, Петя, было бы легче. Не ей.
И пошёл.
На пятом шаге остановился.
- А правильно ты сделал, - бросил он, не оборачиваясь. - Дурак, а правильно.
***
Про эти четыре дня надо сказать ещё одно.
Мы работали.
С двенадцатого числа батальон снимал свои же поля - те, что ставили в мае и июне, потому что через них надо было пропускать наши танки.
И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит на самом деле.
Потому что снимать - это не ставить.
Ставишь ты по шнуру, ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут. А снимаешь ты днём, под огнём, и снимаешь то, чего никто не записал.
Двенадцатого мы вышли на майское поле у ветлы.
То самое, которое ставили двадцать первого июня - первое, которое мы делали по-новому и которое Прохоров записал в свою тетрадь.
- Миша, читай.
Он раскрыл тетрадь.
- Двадцать первое июня. Четыре ряда по сто. Шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы. Конец - сто шестьдесят два шага, у канавы, - он поднял голову. - И одна отдельно: в третьем ряду на сорок седьмой, правее на два шага, обходили камень.
Прокудин присвистнул.
- Ты гляди-ка.
Мы сняли это поле за пять часов.
Четыреста штук, шестеро людей, пять часов, ни одного подрыва.
А соседнее - то, что ставил третий взвод в мае, без всякой записи - снимали два дня.
Двое суток, восемнадцать человек, и один трёхсотый: молодому оторвало три пальца на левой руке.
Гурьев после этого пришёл к нам вечером, сел на ящик и долго молчал.
- Ковалёв.
- Ну?
- А вот скажи, - он поскрёб щетину. - Ежели б мы в мае писали, как ты велишь, - сколько б мы нынче времени сберегли?
- Не знаю, Иваныч. Много.
- А людей?
Я не ответил.
- Вот и я про то, - Гурьев тяжело вздохнул и поднялся. - Слышь, а тетрадка у твоего очкарика ещё есть? Чистая?
- Есть одна.
- Отдай мне.
***
Крутов пришёл сам.
Пришёл в ночь на пятнадцатое, когда весь батальон уже стоял на ушах, потому что стало известно - наступаем. Не обороняемся, а наступаем, и не через месяц, а сейчас, и сапёрам с утра работать впереди танков.
Он нашёл меня у полуторки, где мы грузили инструмент.
- Ковалёв. Отойдём.
Мы отошли за машину, к самому борту, где нас не было видно от землянок.
Ночь была тёплая и очень шумная - впервые за неделю фронт шумел так, как ему положено: где-то били, где-то тянули по дороге технику, где-то орал ездовой на лошадь.
Наступление пахло иначе, чем оборона. Бензином и пылью.
- Бумага при вас?
Я не удивился.
Я к тому времени уже перестал удивляться тому, что Крутов знает всё.
- При мне.
- Давайте.
Я вытащил из-за пазухи свёрток - девять страниц, сложенных вдвое, обёрнутых в кусок клеёнки.
Крутов взял, не разворачивая.
- Зотов не подписал, я так понимаю.
- Не подписал. И объяснил почему, обстоятельно.
- И как вам объяснение?
Я подумал.
- Честное, - ответил я.
Крутов усмехнулся.
- Честное, - согласился он. - Он вообще неплохой мужик, Зотов. Просто у него полтора года в этой должности, и он за это время выучил ровно одно: наверх плохое не носят.
Он взвесил свёрток на ладони.
- Я отнесу.
Я не сразу понял.
- Куда?
- По своей линии, - обронил Крутов. - У меня линия другая. У меня наверх плохое носить - обязанность.
Он сунул свёрток во внутренний карман и застегнул его.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А вы её читали до того, как я вам отдал?
Крутов помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.
- Читал, - признал он. - Вторую копию, ту, что Прохоров переписывал.
- Он вам сам отдал?
- Он мне её не отдавал, - особист поглядел на меня. - Он её переписывал в третий раз, потому что в первых двух нашёл помарки. А черновики, Ковалёв, никто не жжёт. Их бросают.
- Ясно.
- Вы не обижайтесь на мальчишку. Он и не знал.
- Я не обижаюсь.
- И правильно, - Крутов поправил ремень. - Вы вот лучше на будущее запомните: ежели у вас есть бумага, которую вы не хотите показывать, - то она уже показана. Всегда. Бумага, Ковалёв, живёт своей жизнью, и она вам не подчиняется.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А вам за это не будет?
Крутов поглядел на меня.
- Будет, - отозвался он спокойно. - Вопрос в том, что именно. Ежели бумага дельная - будет хорошее. Ежели нет - будет очень плохое, потому что я лезу не в свою епархию, а у нас за это не любят.
- Так зачем?
Он застегнул карман, поправил ремень и ответил не сразу.
- Ковалёв, я вам скажу одну вещь, а вы её никому не повторяйте.
- Слушаю.
- Я эту бумагу прочитал. Всю, вместе с восьмой и девятой страницей.
Он помолчал.
- У меня за июнь-июль по батальону тридцать девять донесений о безвозвратных. Тридцать девять фамилий. Я их сам писал, от руки, у меня машинки нет.
Он поглядел куда-то мимо меня, в темноту.
- Из тридцати девяти, - продолжал он. - По донесениям выходит, что от огня противника - одиннадцать. Остальные двадцать восемь - «при производстве работ».