Крот Курской дуги (СИ)

Я молчал.
- Ты меня в этом винишь?
Я подумал. Разумеется, можно было ответить «нет, товарищ майор, никак нет». Это было бы правильно, разумно и безопасно.
Но я ответил по-другому:
- Не вас, - обронил я. - Порядок.
- Порядок - это я.
- Нет. Порядок - это то, что вам сверху дают в погонных метрах. Вы под ним такой же, как мы.
Зотов очень медленно откинулся на спинку.
  
- Складно, - обронил он. - Ты вообще складно говоришь, Ковалёв. Мне это в тебе не нравится.
- Я знаю.
- Знаешь и всё равно говоришь.
- А как иначе?
- А иначе - коряво, - отрезал комбат. - Коряво, с запинками и с «дык». Вот как Соловьёв твой говорил, царствие ему небесное. Ему верили с первого слова, а тебе с третьего.
Он взял бумагу и стал подравнивать листы - долго, дольше, чем требовалось, постукивая стопкой о стол то одним краем, то другим.
- Не подпишу.
Я ждал этого. Я весь день к этому готовился, я даже придумал три довода, и все три сейчас же выветрились у меня из головы.
- Товарищ майор.
- Не подпишу, - повторил Зотов. - И вот почему. Слушай внимательно, я тебе это один раз скажу, и мы больше к этому не вернёмся.
Он положил ладонь на девятую страницу.
- Ежели эта бумага уйдёт в армию с моей подписью, её прочтут не так, как ты думаешь.
- А как?
- А так, что комбат Зотов признаёт: у него в батальоне бардак и он его сам развёл. И на этом всё кончится, Ковалёв. Меня снимут - я, между нами, не сильно возражаю, я устал. А бумагу твою положат в дело как объяснение по факту потерь.
Он придвинул листы ко мне.
- И всё. Никто по ней ничего не сделает.
- Понял, товарищ майор? - честно произнес я.
Я действительно понял, и мне от этого стало хуже, чем ежели бы он просто испугался.
- Забирай, - велел он.
Я взял листы, и они оказались тёплые - он их полчаса держал в руках.
Уже у двери он окликнул.
- Ковалёв.
- Я.
- Ты не думай, что я подлец.
Я обернулся.
Он сидел - большой, обмякший, с белыми висками, - и смотрел на лампу.
- Я эту бумагу прочитал два раза, - произнес он. - Второй раз медленно. Я половину оттуда себе выпишу и введу приказом по батальону. Без всякой армии, без Северцева и без твоей фамилии.
- Товарищ майор...
- Метод твой введу, - продолжал Зотов. - Формуляр введу, у меня писарь без дела сидит. Карьер твой сделаю штатным, с приказом и с часами в расписании, чтоб люди туда не в свободное время ходили, а по распорядку.
Он поглядел на меня.
- Вот это я могу. А наверх пусть кто-нибудь другой несёт. Не я.
- Товарищ майор, а кто тогда может? Кто это наверх понесёт?
Зотов усмехнулся.
- А это ты, Ковалёв, сам сообрази, - произнес он. - Ты у нас умный. Ты только сообрази заодно, чем это для того человека кончится.
- Понял.
- Ни хрена ты не понял, - Комбат встал и подошёл к окну. - В этом батальоне есть ровно один человек, которому за такое ничего не будет. Ровно один. И он тебе уже показывал отчётность, которую показывать не должен был.
Он поглядел в окно.
- Иди, - велел он. - И ежели он тебя спросит - я тебе ничего не советовал.
***
Через день Зотов свой приказ и правда подписал.
Приказ по батальону номер сорок семь, от четырнадцатого июля, я его потом видел своими глазами, потому что писарь дал переписать.
Там было четыре пункта.
Первый - про раздельный метод, слово в слово из моей второй страницы, только без слова «раздельный»: комбат назвал его «порядок производства работ номерами расчёта».
Второй - про формуляр. С обязательной сдачей в штаб батальона в трёхдневный срок.
Третий - про учебное поле. С отводом места, с назначением ответственного и с часами в расписании: два часа через день на подразделение.
Ответственным был назначен старшина Панкратов.
А четвёртый пункт был такой, что я его перечитал трижды.
«4. Работы, выполненные в сроки, менее чем вдвое превышающие расчётные, считать невыполненными и подлежащими повторной проверке».
Я пошёл к Зотову.
- Товарищ майор, разрешите вопрос по четвёртому пункту.
- Разрешаю.
- Что значит «менее чем вдвое превышающие»?
- А то и значит, - ответил комбат, не поднимая головы от бумаг. - Ежели у тебя по расчёту на полосу два часа, а ты её прошёл за час - я тебе не поверю. И пошлю проверять заново, другого человека.
- А ежели я и правда быстрый?
- А быстрых у меня нету, - Зотов поднял глаза. - У меня, Ковалёв, за июнь одиннадцать человек погибло на своей работе, и все одиннадцать были быстрые. Медленные все живые.
Он вернулся к бумагам.
- Иди.
Уже в дверях он окликнул:
- Ковалёв. Ты про четвёртый пункт вот чего пойми.
- Слушаю.
- Я его не для батальона писал, - произнес Зотов. - Я его для тебя писал, - добавил он и сразу же вернулся к бумагам.
Медаль мне вручили на следующее утро.
Я к тому времени про неё забыл совершенно.
Настолько, что когда Бабичев на построении зачитал «за проявленное мужество и умелые действия при разминировании... наградить медалью „За отвагу“ красноармейца Ковалёва Петра Никифоровича», я не сразу понял, что речь обо мне.
Меня толкнул в бок Прокудин.
- Идите, - прошипел он. - Идите, товарищ командир отделения, вас зовут.
Я вышел из строя.
Бабичев приколол медаль сам, левой рукой, потому что правая всё ещё висела на перевязи. Приколол криво, и я потом весь день ходил с перекошенной.
- Служу Советскому Союзу.
Строй стоял.
А потом случилось то, чего я не ждал и к чему был совершенно не готов.
Из строя вышел Прокудин.
Вышел без команды, на два шага, повернулся к строю и сказал громко, на весь взвод:
- Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.
Бабичев опешил.
- Ну... обращайтесь.
- Я, товарищ лейтенант, хочу сказать за отделение, - печник оправил гимнастёрку. - Мы вот тут промеж себя говорили. Мы хотим, чтоб в приказе записали, что медаль эта не одному Ковалёву.
- Как это не одному?
- А так, что на хутор четверо ходили, - Прокудин повернулся и поглядел на строй. - Панкратов Ерофей Ильич, Хлыстов Виктор, Соловьёв Григорий и Ковалёв. А медаль одна.
Стало очень тихо.
Бабичев поглядел на Панкратова.
Старшина стоял на левом фланге и глядел прямо перед собой, будто ничего не слышал.
- Прокудин, - обронил лейтенант. - Вы в приказ по армии вносить изменения предлагаете?
- Никак нет, товарищ лейтенант. Я предлагаю вслух сказать.
- А вы уже сказали.
- Дык я перед строем сказал, а надо, чтоб вы сказали.
Бабичев постоял.
Потом повернулся к строю и произнёс - негромко, но так, что услышали все:
- На объекте у хутора работали четверо. Старшина Панкратов, ефрейтор Хлыстов, красноармеец Соловьёв и красноармеец Ковалёв.
Он помолчал.
- Красноармеец Соловьёв погиб девятого июля.
А затем скомандовал разойтись.
***
Их было в строю двадцать девять человек. Первый взвод. По штату в нём должно было быть сорок два, а на двадцать первое июня было тридцать восемь.
Я стоял перед этим строем с медалью на груди и ничего не чувствовал.
Совершенно ничего. Ни радости, ни гордости, ни даже усталого удовлетворения.
Только одну мысль, очень тупую и очень настойчивую: она за хутор. За пятое июня.
А девятого июля я убил Гришу Соловьёва, и за это мне ничего не будет.
После построения ко мне подошёл Хлыстов.
Подошёл боком, глядя в сторону, как всегда, когда собирался сказать что-нибудь неудобное.
- Ковалёв.
- Ну?
- Ты на Гаврилыча не серчай.
- За что серчать?
- Дык он про медаль вылез, - Витюха поскрёб под пилоткой. - Он это не для себя, ты не думай. Он вообще не про себя говорил, он даже себя не назвал, хотя он на хутор не ходил и права не имел.
  
- Я знаю, Витя.
- Он про Гришку хотел, - обронил Хлыстов. - Он всё ходил и говорил: как же так, парень погиб, а его фамилию нигде не назовут. Он третий день из-за этого не спит.