Крот Курской дуги (СИ)

***
Работали в шесть щупов.
Я, Хлыстов, Гурьев, Гриша, Прокудин и один из новых, фамилию которого я, к своему стыду, не помню до сих пор. Помню только, что он был из Тамбова и что у него не хватало переднего зуба.
Шесть полос, по метру каждая, рядом, параллельно.
Я взял себе левую крайнюю.
- Слушать сюда, - велел я перед началом. - Идём в линию. Никто никого не обгоняет. Ежели кто упёрся - все стоят, покамест он не разберётся.
  
- Дык время же! - не выдержал Гурьев.
- Иваныч, ежели мы растянемся, то первый уйдёт вперёд и его никто не прикроет. И ежели у него рванёт - накроет соседа.
- Понял, - буркнул он.
- И вот ещё. Считать вслух. Каждый десятый метр - вслух, чтоб все слышали, кто где.
Первый ряд пошёл легко.
Слишком легко, и это надо было заметить, а я не заметил.
Земля была сухая, утоптанная, щуп шёл в неё коротко и отдавал звонко, и каждая мина отзывалась так отчётливо, что её нельзя было пропустить.
За сорок минут я снял семь штук и ни разу не остановился больше чем на минуту.
- Гладко идёт, - обронил рядом Прокудин.
- Гладко.
- Оно, товарищ командир отделения, когда гладко идёт, я завсегда пугаюсь.
- Почему?
- А потому, что кладка гладко не идёт, - отозвался печник, не переставая работать. - Кладка завсегда где-нибудь упрётся: то кирпич битый, то раствор густой, то хозяин над душой стоит. А ежели всё гладко - стало быть, я чего-то не заметил.
Я тогда пропустил это мимо ушей.
К трём ночи мы прошли первый ряд и половину второго. Сняли двадцать одну штуку.
К половине четвёртого - второй ряд весь.
Оставался третий и четвёртый.
Двадцать пять минут.
И вот тут во мне что-то переключилось.
Я это помню очень отчётливо, потому что потом разбирал по секундам сотню раз.
До половины четвёртого я работал как положено: медленно, ровно, с проверкой. А в половине четвёртого посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут - и внутри у меня встал счётчик.
Не страх. Не паника. Именно счётчик: двадцать пять минут, два ряда, двадцать четыре метра, значит, метр в минуту.
А метр в минуту щупом не проходят.
И вместо того чтоб сказать это вслух - Панкратову, Бабичеву, кому угодно, - я решил, что пройду.
Я и правда так решил. Сознательно, за полсекунды, лёжа в мокрой траве.
Что я - пройду.
Потому что я за месяц ни разу не ошибся. Потому что я нашёл погреб под дорогой. Потому что я умею то, чего тут не умеет никто, и потому что ежели кто и может пройти метр в минуту, то это я.
Вот из этого всё и вышло.
Не из усталости и не из спешки.
Из того, что я себе поверил.
- Ковалёв! - Бабичев подошёл к самому краю поля и присел на корточки. - Как?
- Два ряда есть. Ещё два.
- Двадцать минут.
- Знаю.
Он посмотрел на светящийся циферблат.
- Ковалёв, я не могу сдвинуть. Там артиллерия по графику, там в четыре ноль пять начинается.
- Понял.
- Ты понимаешь, что ежели проход не будет готов, они всё равно пойдут?
- Понимаю.
Он ушёл.
Дальше я расскажу очень точно, потому что помню каждое движение.
Третий ряд шёл по неглубокой ложбинке, в которой стояла вода - не лужа, а просто сырость, и грунт был вязкий.
Вязкий грунт - это плохо. Щуп в нём идёт мягко, и разницы почти не чувствуешь. Всё отдаёт одинаково.
Я прошёл свою полосу до конца ряда.
Прошёл за девять минут.
За девять. Двенадцать метров вязкого грунта за девять минут, четыре пальца между тычками - я тогда искренне верил, что делаю четыре пальца.
Я поднялся на колени и посветил вбок синим фонариком.
Слева от меня Хлыстов ещё работал. Справа Гриша заканчивал свою.
- Готово? - окликнул я.
- Есть, - отозвался Гриша.
- Витя, у тебя как?
- Ещё метр остался, я его добью.
- Гаврилыч?
- Иду, товарищ командир отделения, иду, тут камень попался.
Я посмотрел на часы.
Четыре минуты.
И вот тут я сказал то, что сказал.
- Гриша. Иди по моей, к началу, тащи вешки. Ставим створ.
Он ответил:
- Ага.
И пошёл.
Пошёл не ползком.
Пошёл на ногах - потому что полоса была проверена, потому что по проверенной полосе ходят на ногах, потому что мы всегда так делали, потому что за два месяца я его этому научил.
Он пошёл по моей полосе. По той, которую я только что прошёл сам.
Шёл спокойно и быстро, потому что оставалось четыре минуты и надо было тащить вешки.
Он сделал девять шагов.
Я успел подумать одну вещь - совершенно дурацкую, не к месту, и она мне потом снилась года три.
Я подумал: у него пилотка набок.
Он шёл ко мне спиной, в трёх шагах, и пилотка у него была сбита набок, как всегда, и держалась на честном слове и на оттопыренном ухе, и я подумал, что надо ему сказать, чтоб поправил.
И не сказал.
Взрыв был маленький.
Вот что я хочу сказать, и это единственное, что я тогда успел подумать: он был совсем маленький.
Тише, чем на хуторе. Тише, чем на нейтралке. Такой негромкий, будто в двадцати шагах кто-то хлопнул в ладоши.
Меня толкнуло в лицо горячим.
Я лежал секунды две.
Потом пополз.
Гриша лежал на боку, поперёк полосы.
Больше я об этом писать не буду.
Скажу только, что он был жив ещё минуты полторы, и что он не кричал, и что глаза у него были открыты, и он ими смотрел, и я держал его за плечи и говорил ему, что сейчас Женя придёт, что сейчас, вот сейчас, погоди.
Он ничего не сказал.
Он смотрел, а потом перестал.
Через сорок секунд рядом оказался Панкратов.
Он посмотрел, потом присел на корточки и положил руку Грише на глаза, закрыл их и убрал руку.
- Петя, - обронил он.
Я не ответил.
- Петя. Три минуты.
Я поднял голову.
- Три минуты, - повторил старшина очень спокойно. - Четвёртый ряд не пройден. Пехота выходит в четыре.
Я смотрел на него.
- Встань, - велел он. - Встань и работай.
- Ерофей Ильич...
- Встань, Ковалёв.
Он взял меня за плечо и потянул вверх - не рывком, а ровно, как поднимают мешок.
- Слушай меня. Ты сейчас встанешь и пройдёшь четвёртый ряд. Не потому, что я велю, а потому, что за гребнем полтораста человек, и они через три минуты пойдут.
- Я не могу.
- Можешь.
- Ерофей Ильич, у меня руки...
- А ты гляди на руки, - обронил он. - Не на него гляди, а на руки. Ты руки видишь?
Я посмотрел на свои ладони.
Они были в глине и не тряслись.
- Вижу.
- Ну и работай ими, - Панкратов отпустил моё плечо. - А голову покамест отложи. Голова тебе завтра понадобится, а нынче она тебе только мешает.
Мы прошли четвёртый ряд за одиннадцать минут.
Одиннадцать вместо четырёх - то есть с опозданием на семь, и пехота стояла эти семь минут на исходном, и никто с меня за них потом не спросил.
Я работал в трёх метрах от него.
Прошёл полосу до конца, поставил вешки, обвязал створ белым, доложил Бабичеву: проход готов, шесть метров, вешки поставлены.
И только потом сел.
Пехота прошла в четыре двенадцать.
Их было человек полтораста, и они шли по нашему проходу в колонну по два, быстрым шагом, и последние бежали.
Я сидел в трёх метрах от створа и смотрел, как они идут.
Один из них - молодой, с ППШ на груди - на ходу споткнулся о что-то в темноте, выругался и оглянулся.
И увидел.
Гриша лежал у самой кромки, накрытый плащ-палаткой, которую кто-то принёс, покамест я работал.
Боец сбавил шаг.
- Это чего? - спросил он у меня.
- Сапёр наш. Час назад.
Он постоял секунду, потом кивнул - коротко, как кивают знакомому на улице и побежал догонять своих.
Больше никто из полутораста человек ничего не спросил.
И это, я думаю, правильно. У них своя работа была, и до неё оставалось четыреста метров.
Хлыстов подошёл, постоял рядом и опустился на землю.