Крот Курской дуги (СИ)

- А я? - подал голос Прохоров.
- Ты остаёшься.
- Товарищ командир отделения!..
- Прохоров.
- Я не трус! - выпалил он, и очки у него съехали набок. - Вы меня из-за очков не берёте, да? Я и в очках всё вижу, я стреляю хорошо, у меня в школе значок!
Ливенские отвернулись, чтоб не смотреть.
- Миша, - обронил я. - Ты остаёшься и запоминаешь всё, что увидишь. Каждую цифру. Сколько мы шли, за сколько поставили, где встал танк.
  
- Зачем?
- Затем, что вечером ты это запишешь. И через месяц кто-нибудь по твоей записи сделает так же и не помрёт.
Он замолчал.
Поправил очки.
- Понял, - выговорил он тихо. - Я запомню.
Тогда я думал, что оставляю его, потому что он в очках и слабый.
Я до сих пор не знаю, правда ли это было так.
***
Перед выходом Панкратов отвёл меня в сторону.
- Петя.
- Слушаю, Ерофей Ильич.
- Ты вот чего запомни, покамест не пошёл, - он говорил быстро, вполголоса, и это было на него не похоже. - Танк - он не человек. Он тебя не видит.
- Как не видит?
- А так. Механик глядит в щель, у него обзор - вот такой, - старшина показал двумя ладонями. - Он дорогу видит, а тебя в траве не видит, покамест ты не встал. Ты, ежели лежишь, - ты для него кочка.
- А командир?
- Командир в башне и глядит вдаль, ему до тебя дела нет, - Панкратов оглянулся на гребень. - Так вот. Ты от него не бегай. Бегущего они видят и стреляют. Ты лежи и жди, покамест он мимо пройдёт.
- Мимо не пройдёт, я на его пути ставить буду.
- А ты ставь и отползай в сторону. Не назад, а в сторону, поперёк. Он вперёд едет, а не вбок.
Он вдруг взял меня за плечо.
- И ещё. Ежели он на твою мину сядет - не подымайся глядеть. Никогда. Из него люди полезут, а у них автоматы.
- Понял.
- Ни хрена ты не понял! Повтори!
Я повторил.
Он выслушал, кивнул и отпустил моё плечо.
- Иди, - обронил он. - И это... Соловьёва береги.
Второй раз за десять минут мне сказали одно и то же двое разных людей.
***
Ползли двадцать минут.
Ползли не прямо, а вдоль гребня, потом по промоине, потом снова открытым, и на открытом нас заметили.
Заметили не танкисты - пехота, сопровождающая. Она шла за танками и залегла в ложбине, и оттуда по нам ударили из пулемёта.
Первая очередь прошла высоко.
Вторая - по земле, метрах в десяти впереди, и я успел увидеть, как от сухой земли отскакивают маленькие серые фонтанчики.
- Ложись! Не двигаться!
Мы лежали.
Пулемёт погулял по гребню, потерял нас и ушёл вправо.
- Гаврилыч!
- Тут я, - донеслось сзади. - Живой.
- Ящики целые?
- Целые. Я на них лёг.
- Дальше по одному. Двадцать метров интервал. Гриша - за мной.
До межи мы добрались в девять двадцать.
Танк был в двухстах метрах правее и продолжал ползти. Медленно, вслепую, но ползти.
Я лёг на межу и посмотрел вдоль неё.
Узкая. Метра три с половиной. Слева промоина, справа старая борозда, заросшая полынью.
Место было идеальное. Просто идеальное. Немец шёл в бутылочное горло и не мог из него выйти.
- Тагир!
Он подполз, волоча оба ящика по земле - по одному в каждой руке, за верёвочные ручки, и полз при этом на локтях.
Я потом сообразил, что он тащил сорок килограммов четыреста метров под пулемётом и ни разу не остановился.
- Юсупов, руки целы?
Тагир поглядел на свои ладони.
Верёвочные ручки прорезали их до крови - обе, поперёк, ровными полосами.
- Целы, - обронил он.
- Открывай. Гриша - копаем. Не по одной, по три. Копаем и ставим сразу, без разметки.
- А формуляр? - выдохнул Гриша.
Я на секунду замер.
Потому что это спросил восемнадцатилетний деревенский парень, который два месяца назад не знал слова «формуляр» и который сейчас лежал под пулемётом в четырёхстах метрах от своих.
- Формуляр потом. Запоминай: межа, от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда поперёк.
- Запомнил.
- Повтори.
Он повторил.
Мы начали ставить.
Ставили быстро - так быстро, как я не ставил никогда, и я всё время слышал внутри голос Панкратова: спешащий сапёр - второй раненый.
Но выбора не было. Танк шёл.
Триста метров. Двести восемьдесят.
Двенадцать штук. Пятнадцать. Восемнадцать.
Прокудин подтащил третий ящик и лёг рядом, отдуваясь.
- Товарищ командир отделения.
- Что?
- Гляньте назад.
Я оглянулся.
И вот тут у меня по-настоящему пересохло в горле.
Сзади, метрах в шестистах, там, где ложбина выходила из-за гребня, стояли остальные немецкие танки.
И они больше не ждали.
Они шли - все сразу, развернувшись уступом, и шли не по меже.
Они шли по полю. Прямо по нашему майскому минному полю, широким фронтом, и впереди них, метров на сто впереди, ползло что-то маленькое, приземистое и очень странное.
Я схватил бинокль.
Это была танкетка. Небольшая, гусеничная, без башни, ниже человеческого роста.
В ней не было человека.
Она шла сама, вихляя, как слепая, и за ней, отставая, катился второй такой же.
- Что это? - не понял Прокудин.
- Не знаю, - ответил я честно.
И это была чистая правда, потому что в той жизни я про такие штуки читал ровно один раз, в популярной книжке, и запомнил только, что они были.
- Гаврилыч! - окликнул я. - Ты такое видал?
- Не-е, - Прокудин глядел во все глаза. - Это чего ж такое? Это ж без человека едет!
- Без человека.
- Дык кто ж им правит?
- Проводом, - ответил я, вспоминая наконец. - По проводу правят, издали. Оно ползёт, а сзади человек в танке сидит и крутит.
- Свят-свят, - выговорил печник. - И чего оно?
- А оно взрывается.
- Само?!
- Само. Когда доедет докуда надо.
Прокудин перекрестился - второй раз за день, и на этот раз медленно, обстоятельно.
- Это ж какая голова такое выдумала, - обронил он.
Первая танкетка наехала на мину.
Взрыв был огромный - гораздо больше, чем должен быть от нашей противотанковой. Землю подняло стеной метров на двадцать, и в этой стене исчезло всё: и танкетка, и десяток метров поля вокруг неё.
Когда осело, на месте взрыва была воронка.
Большая. Чистая. Проходимая.
За ней, в двадцати метрах, катилась вторая танкетка.
Я лежал на меже, с восемнадцатью поставленными минами за спиной и с танком в двухстах метрах справа, и медленно понимал, что вижу.
Они не разминировали.
Они пробивали в наших полях коридоры - по одному взрыву на каждые двадцать метров, и им было не важно, сколько мин уцелеет по краям.
За полем стоял лес.
Из леса выходили новые.
- Ерофей Ильич!! - заорал я в сторону гребня, хотя до гребня было четыреста метров и меня никто не мог услышать.
Гриша поднял голову.
Лицо у него было в глине, пилотка потерялась, и волосы стояли дыбом.
- Петь, - окликнул он совершенно спокойно. - А чего делать-то будем?
Я поглядел на межу.
Восемнадцать штук стояло. Двенадцать оставалось в ящиках.
Танк справа прошёл ещё двадцать метров и был теперь в ста восьмидесяти.
- Ставим, - велел я.
- Так они ж не по меже пойдут!
- Один по меже пойдёт. Ставим.
Мы поставили ещё девять.
Ставили в четыре руки - я и Гриша, - а Прокудин с Тагиром подавали, и никто из нас за эти минуты не поднял головы, чтоб поглядеть, где танк.
Не поднимали нарочно.
Есть такая штука: покамест ты не смотришь, оно как бы не приближается. Глупость, конечно, а работать помогает.
На двадцать седьмой я услышал.
Не увидел - услышал. Звук изменился: до этого он шёл ровный, а теперь стал прерывистый, с надрывом, - механик переключался, потому что впереди была промоина.
- Гриша. Хватит.
- Дык три штуки осталось!
- Хватит. Уходим.
- Куда?
- В сторону. Влево, в промоину. Не назад, слышишь? Поперёк.
  
Мы отползли метров на сорок и залегли в промоине, все четверо, вжавшись в глину.