Крот Курской дуги (СИ)

Он вытер лицо рукавом, размазав золу.
- А оно вон как выходит. Оно, стало быть, не в руке дело.
- А в чём? - тихо спросил Прохоров.
- А в том, - Прокудин повернулся к нему. - В том, парень, что я нынче пять дней подряд ходил и не находил. И не потому, что не умею. А потому, что решил, будто там быть не может.
Он поднялся, отряхнул зад от золы.
- Вот это, ребята, и есть главное, - заключил он. - Не «где может лежать», а «где я решил, что не может».
  
Я стоял и слушал.
И понимал, что за пять дней старый печник дошёл своим умом до того, что я собирался объяснять им месяц, - и объяснил это гораздо лучше, чем объяснил бы я.
- Гаврилыч, - окликнул Фрол с края полосы. - А ежели у него везде так? Ежели он завсегда туда кладёт, куда мы не полезем?
- А не бывает завсегда, - отозвался Прокудин, обтирая руки. - Ежели б он завсегда так делал, мы б через месяц привыкли и стали бы лазать именно туда. И он бы это знал и стал бы класть обратно на видное.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
- Товарищ командир отделения. Я верно говорю?
- Верно, Иван Гаврилыч.
- Стало быть, оно как? - не понял Фрол. - Стало быть, гадай не гадай?
- Стало быть, гляди в оба, - отрезал печник. - И не решай наперёд.
Он подошёл ко мне, держа найденную коробку в ладонях, будто птицу.
- Товарищ командир отделения, а вы её мне отдайте.
- Зачем?
- Дык на память, - смутился он. - Я её домой отвезу, когда война кончится. И детям покажу.
- Она ж пустая.
- Так и хорошо, что пустая, - обронил Прокудин. - Я ж не мину везти буду. Я, ежели хотите знать, дурость свою повезу. Чтоб глядеть на неё и помнить.
Я отдал.
Он завернул её в тряпицу, сунул за пазуху и потом всё лето таскал с собой, и я это точно знаю, потому что в августе видел эту коробку в его вещмешке.
С Гришей вышло отдельно.
Он выучился быстрее всех - за три дня, и выучился так, как учатся редкие люди: не головой, а руками. Я показал один раз, он поглядел, кивнул и сделал.
А на четвёртый день я застал его за тем, что он работал с закрытыми глазами.
- Ты чего это?
- А я слушаю, - объяснил он.
- Чего слушаешь?
- Ну как земля идёт. Она ж по-разному шуршит, Петь. Где песок - одно, где глина - другое, где корешок попадётся - третье, а где пусто - оно вовсе не шуршит, оно проваливается. Я, ежели гляжу, то не слышу. А ежели не гляжу - слышу.
Я сел рядом с ним прямо на песок.
- Повтори, чего сказал.
Он смутился и повторил, запинаясь и уже не так складно.
- Гриша.
- А?
- Ты вот это самое покажи ливенским.
- Дык чего показывать-то? Я ж ничего не делаю, я просто слушаю.
- Вот это и покажи.
Он показал.
Ливенские смотрели на него как на юродивого, а потом Кузьма - самый молчаливый попробовал сам и через полчаса нашёл на две штуки больше обычного.
К концу второй недели через карьер прошли сорок два человека.
Половина роты.
А по ночам мы продолжали ставить.
Каждую ночь, все две недели, по четыреста штук на отделение, и норма с двадцать пятого поднялась на треть - стало пятьсот тридцать.
И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит.
Потому что четыреста мы делали к трём сорока, а пятьсот тридцать стали делать к четырём с четвертью - то есть прибавили полчаса, а не полторы.
Прокудин копал уже с ливенскими на равных, и они втроём выдавали лунки быстрее, чем я успевал ставить. К десятому дню я перестал успевать за ними и поставил вторым ставящим Гришу, а сам взял на себя проверку.
Тагир таскал по два ящика зараз, а однажды принёс три, после чего я запретил, потому что он споткнулся о корень и еле устоял.
- Юсупов, я тебе сказал: два.
- Два далеко.
- Что «два далеко»?
- Два раза ходить далеко, - объяснил Тагир и, кажется, произнёс этим самую длинную свою фразу за месяц.
Прохоров вёл бумагу.
Он завёл это себе сам, я не просил. Общую тетрадь, выпрошенную у писаря за две пайки сахара, и стал переписывать в неё начисто всё, что чертил ночью на клочках. Аккуратно, чернилами, с датами, с номерами полей и с оглавлением на первой странице.
- Миша, а зачем оглавление?
- Дык чтоб искать, - удивился он вопросу. - У меня уже одиннадцать полей. Ежели их не оглавить, я через месяц сам не найду.
- Через месяц.
- Ну да, - он поправил очки. - Я так думаю, товарищ командир отделения, что месяца через полтора у меня их штук сорок будет. И вот тогда без оглавления никак.
Я посмотрел на этого мальчишку в очках с проволочкой и вдруг очень отчётливо понял, что через полтора месяца у него их и правда будет сорок и что он их все сохранит.
***
Панкратов пришёл на карьер один раз.
Пришёл на девятый день, вечером, когда все уже расходились. Постоял на краю, поглядел на полосу с колышками, на плащ-палатку, натянутую Фролом, на разровненный песок.
Потом спустился, прошёл полосу до конца и обратно, разглядывая внимательно ее разглядывая.
- Двадцать у тебя тут?
- Двадцать, Ерофей Ильич. Я сам закапывал, третьего дня.
- Ага, - он поглядел на песок, потом на меня. - А ну отвернись, Ковалёв, и не подглядывай.
Я отвернулся.
Он повозился минуты три, потом велел:
- Гляди.
Я поглядел на полосу.
Она выглядела ровно так же.
- Прошу, - обронил старшина и сел на песок, скрестив ноги. - Двадцать одна теперь.
Я прошёл полосу.
Нашёл двадцать своих - я их знал наизусть, я их сам закапывал, - и не нашёл двадцать первую.
Прошёл второй раз.
Не нашёл.
На третий раз я лёг на живот у самого края и стал глядеть вдоль, против низкого вечернего солнца, - и увидел.
Она лежала не в полосе.
Она лежала в сорока сантиметрах за колышком, обозначавшим край, - то есть за границей, куда я не смотрел, потому что там, по условию, ничего быть не могло.
Я выкопал её и принёс.
Панкратов сидел на песке и грыз травинку.
- Двадцать восемь минут, - доложил я, кладя перед ним находку. - И два раза прошёл впустую.
- Долго.
- А почему долго?
Я сел рядом.
- Потому что я решил, что за колышком не бывает.
- Вот, - обронил старшина и выплюнул травинку. - Вот, Ковалёв. Гаврилыч твой это на пятый день понял, а ты, стало быть, на девятый.
- Ерофей Ильич, вы её нарочно за колышек положили?
- А то как же, - он поднялся, кряхтя. - Ты, парень, хорошее дело затеял. Только ты гляди, чтоб оно у тебя в фокус не превратилось. Оно ж как: покамест ты их учишь - они умнеют. А как ты сам решишь, что всё знаешь, так они у тебя и остановятся, потому что дальше учителя не пойдут.
Он полез наверх по осыпи, цепляясь за корни.
- Ты, - бросил он сверху. - Ты себе завтра сам полосу разметь и не гляди, кто чего в неё положит. Пущай Соловьёв кладёт. Он хитрый.
***
Витюха пришёл на девятый день.
Пришёл один, под вечер, когда все уже разошлись, а я сидел на краю карьера и правил разметку огрызком карандаша.
Постоял за спиной, посопел.
- Слышь, Ковалёв. А меня возьмёшь?
Я обернулся.
Он стоял, глядя в сторону, и вертел в пальцах травинку.
- Тебе-то зачем? - спросил я. - Ты полтора года в сапёрах. Ты меня всему этому раньше учить должен был.
- Затем, - выговорил он. - Что я полтора года в сапёрах и не знал, что вот эту, - он ткнул носком сапога в песок, - по траве видать. Полтора года, Ковалёв. Я думал, её только щупом.
Он сел рядом, свесив ноги в карьер.
Долго молчал.
- Мне Сашка Черных знаешь чего перед выходом говорил? - обронил он наконец. - Мы с ним у повозки стояли, я ему махорки отсыпал. Он и говорит: «Витёк, авось пронесёт».
Он выбросил травинку.
- Не пронесло.
Я молчал.
- Я его матери письмо написал, - прибавил Витюха. - Три дня писал. Всё думал, чего написать, чтоб не соврать и чтоб она не убилась.
  
- И чего написал?
- Написал, что он герой и что мы за него отомстим, - он сплюнул. - Соврал, стало быть. Он не герой. Он просто пошёл, куда велели, и там остался.