Крот Курской дуги (СИ)

- За сколько? - деловито спросил Прохоров.
- Время не считаю. Совсем.
- Как это не считаете? - не понял Фрол.
- А вот так. Хоть до вечера ползай. Мне нужно, чтоб ты нашёл, а не чтоб ты быстро.
Ливенские переглянулись.
Такого им, судя по всему, ещё не говорили. В обозе, я полагаю, им всю жизнь говорили ровно наоборот.
Первым пошёл Прокудин.
Он полз добросовестно, тыкал щупом старательно и через сорок минут вылез с четырьмя.
  
- Четыре, - доложил он, отряхиваясь. - И то две наугад.
- Иди ещё раз.
- Дык я ж прошёл!
- Иди ещё раз, Иван Гаврилыч. Полоса та же.
Он пошёл ещё раз и нашёл семь.
- Семь, - обронил он, и на этот раз в голосе у него было что-то новое. - Товарищ командир отделения, а как же так? Я ж по одному месту ходил.
- А вот так. Ты в первый раз глядел, где может лежать. А теперь начал глядеть, где земля другая.
- Дык я не глядел, я щупал!
- Ты глядел, Гаврилыч. Ты просто не заметил, что глядишь.
Фрол за первый заход нашёл две.
Кузьма - одну.
Степан - ни одной, зато прошёл полосу за двенадцать минут и очень этим гордился, покамест я не объяснил, что двенадцать минут для сорока метров - это не скорость, а способ самоубийства.
Гриша нашёл девять с первого раза.
Тагир не нашёл ничего, но зато, когда вылез, молча показал мне ладонь.
На ладони лежала пуговица.
- Это чего? - не понял я.
- Там было, - обронил Тагир и показал на полосу.
Пуговицу я туда не клал. Она лежала в песке с довоенных времён, и он её нашёл щупом, потому что она давала не тот звук.
- Юсупов.
- Да.
- Ты почему коробки не нашёл, а пуговицу нашёл?
Тагир подумал секунд десять.
- Коробка большая, - выговорил он наконец. - Я думал, я её сразу увижу. Не смотрел.
И я понял, что он мне только что объяснил всё про эту работу.
К третьему дню в карьере стало людно.
Но сперва я должен рассказать, чему я их учил, потому что без этого непонятно, за чем они ходили.
Учил я трём вещам.
Первая - глядеть вдоль земли, а не сверху.
Это оказалось труднее всего, потому что человек устроен глядеть сверху вниз и переучиваться не хочет. Я их заставлял ложиться щекой на песок и смотреть вдоль полосы против света.
- Ковалёв, я так ничего не вижу, - жаловался Фрол.
- А ты не смотри. Ты жди.
- Чего ждать-то?
- Покамест глаз привыкнет. Он у тебя сейчас настроен на общую картину. Ему полминуты надо, чтоб перестроиться.
Фрол лежал полминуты и вдруг подскакивал:
- Ой! Ой, а вон бугорок!
- Вот.
- Дык он же плоский совсем!
- Он не плоский. Он на два пальца выше остального. Ты его стоя не увидишь никогда, а лёжа увидишь.
Вторая - искать не мину, а место, где земля другая.
- Ты, Кузьма, чего ищешь?
- Дык коробку.
- Не ищи коробку. Ты её не найдёшь, она в земле, её не видать.
- А чего искать?
- Ищи, где трава гуще. Где земля рыхлее. Где просело. Где натоптано, а рядом не натоптано. Коробку тебе покажет земля, а не ты её найдёшь.
Кузьма долго думал.
- Мудрёно, - заключил он.
- Ты в лесу грибы собирал?
- Собирал.
- А как? Ты гриб ищешь или место?
Он остановился на полуслове.
- Место, - выговорил он с изумлением. - Я ж место гляжу. Где мох такой, где ёлочка молодая, где солнце сбоку. А гриб он уж потом сам вылезает.
- Вот. И тут так же.
С того дня Кузьма стал находить вдвое больше и всем объяснял про грибы.
Третья вещь была самая трудная, и я её не объяснял словами, потому что словами она не объясняется.
Я их учил останавливаться.
Человек, который щупает, всегда торопится. Не потому, что ему велели, а потому, что стоять на четвереньках неудобно, солнце печёт, спина ноет, и хочется, чтоб уже кончилось. И он начинает тыкать чуть реже, чуть быстрее, чуть небрежнее - и сам этого не замечает, потому что каждое следующее движение отличается от предыдущего на ничтожную малость.
Я их ловил на этом.
Ставил рядом человека с палочкой и велел ему считать вслух тычки - не быстро, а ровно, как метроном. И тот, кто полз, обязан был попадать в счёт.
Первые полчаса они бесились.
- Ковалёв, да не могу я под счёт!
- Можешь.
- Дык он у меня сбивается!
- Это не он сбивается. Это ты.
К концу третьего дня они попадали в счёт все, кроме Степана, который вообще не имел никакого чувства ритма и которого я в итоге поставил считать за других - и он оказался лучшим счётчиком в отделении.
Сперва пришли двое из первого отделения - просто поглядеть, потому что делать было нечего. Постояли на краю, покурили, покомментировали.
- Гля, как он щуп держит.
- Как?
- Наискось.
- Дык он его боком тычет!
- А ты попробуй.
Тот, который «а ты попробуй», спустился и попробовал. Прошёл полосу за час и нашёл шесть, и потом сидел на краю карьера и молчал минут двадцать, и я его не трогал.
На четвёртый день пришло семеро.
На пятый - четырнадцать.
Никакого приказа на это не было. Ничего не согласовывалось и нигде не записывалось. Люди приходили в свободное время, которого у них не имелось, и ползали по песку под палящим солнцем, потому что им этого хотелось.
А ползать по песку под июльским солнцем - это, я вам скажу, удовольствие своеобразное.
Песок к полудню раскалялся так, что на нём можно было греть чай. Локти обжигало через гимнастёрку. Пот заливал глаза и не вытирался, потому что руки были в песке. Через час работы человек становился серый с ног до головы, а через два начинал ругаться сам с собой вслух.
- Ковалёв! - орал снизу Фрол, лёжа враскоряку. - Ковалёв, а можно я тень какую сделаю?! У меня уж локти горят!
- Делай из чего хочешь, только полосу не заслоняй.
Он сделал.
Натянул на два колышка плащ-палатку - и на следующий же день его тень стала предметом раздора, потому что все хотели работать под ней и никто не хотел на солнце.
Спор разрешил Прокудин.
- Дык давайте её двигать, - предложил он. - Вон по полосе и двигать, за тем, кто ползёт. Двое держат, третий ползёт. И тень будет, и не подерёмся.
Так у нас появился ещё один номер расчёта, которого нет ни в одном наставлении на свете: двое, которые несут над сапёром плащ-палатку.
Витюху я потом на этой должности видел трижды, и трижды он ворчал, что его, ефрейтора, приспособили в опахальщики к персидскому царю.
Прокудин находил девятнадцать из двадцати.
Он дошёл до девятнадцати за четыре дня и на этом встал намертво.
Двадцатую я закопал под старым кострищем - там, где земля черна, рыхла и вся в углях, и куда никто не полезет, потому что глаз это место проскакивает.
Он искал её пятый день.
Ходил по полосе, находил девятнадцать, садился на песок и глядел на кострище минут по десять.
- Гаврилыч, - не выдержал я на пятый день. - Ты чего на угли смотришь?
- А то, что двадцатой нету, а вы говорите - двадцать.
- И?
- И, стало быть, она в единственном месте, куда я не лазаю.
- Так лазай.
- Дык там же кострище! - взорвался он. - Там же костёр жгли! Туда ж никто ничего не положит, там же земля битая, там уголь!
- А ты положил бы?
Прокудин открыл рот.
Посидел.
Закрыл.
Потом медленно, тяжело поднялся, подошёл к кострищу, встал на четвереньки и стал разгребать угли ладонью.
Через минуту он её нашёл.
И сел прямо в золу.
И заплакал - сорокапятилетний мужик, печник, отец троих детей, у которого руки как лопаты.
- Ты чего? - перепугался Гриша.
- Ничего, - отозвался Прокудин, не поворачиваясь. - Ничего. Пыль в глаз попала.
Все замолчали и отвернулись, и никто ему потом ни разу этого не припомнил.
Он посидел минуты три.
- Двадцать восемь лет печи клал, - проговорил он наконец, ни к кому не обращаясь. - И всё думал: главное - руку набить. Чтоб рука сама знала. Я на это двадцать восемь лет положил.