Крот Курской дуги (СИ)

Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело - жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.
И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.
Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.
  
А еще тело само по себе засыпало.
В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь - и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:
- Э-эх, вьюноша.
И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.
Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит... нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- А сколько мне лет?
Панкратов даже тряпку опустил.
- Ты и это забыл?
- Проверяю.
- Девятнадцать, - обронил он подозрительно. - По книжке девятнадцать. А по глазам, я тебе скажу, все сорок. Ты, Ковалёв, глядишь как наш замполит, когда ему сводку принесут.
***
На второй день я взбунтовался.
- Ерофей Ильич, а на что мне названия? Мне ж с ней не разговаривать.
Панкратов посмотрел на меня как на слабоумного.
- Затем, - выговорил он раздельно. - Что ежели ты мне из темноты крикнешь «тут коробочка», я не буду знать, идти к тебе или уже не надо. А ежели крикнешь «пэ-эм-дэ», я буду знать всё: и что в ней, и как она стоит, и на что её ставят, и чего мне с собой брать. И приду к тебе с тем, что нужно, а не с тем, что под руку попало.
Он накрыл тряпкой очередную железку.
- Название, парень, - это не для красоты. Название - это чтоб два человека одно и то же понимали. Дальше.
К концу второго дня в овражке собралась половина взвода.
Собралась сама, без всякого приглашения, - просто людям было интересно, а делать в тот день было нечего: работы отложили, потому что не подвезли ящики.
Сидели на краю, свесив ноги, курили и комментировали.
- Ерофей Ильич, а ты его на теллер поставь!
- Поставлю. Не учи.
- Дык теллер он не возьмёт, он теллер сроду не видал!
- А вот и поглядим.
И Витюха был там. Он пришёл последним, встал сзади, сложил руки на груди и стал смотреть с той особенной весёлостью, которая у него означала, что кому-то сейчас будет неприятно.
Панкратов выложил передо мной шесть предметов в ряд.
Наши три - я их знал. И три немецких, которых я до этого дня не видел ни разу и которые он мне ещё не показывал.
- Минута, - велел он и накрыл тряпкой.
Я закрыл глаза и стал вспоминать.
И вот тут случилось то, чего я никак не планировал.
Потому что я их знал.
Не по этой жизни - по той. Круглая ребристая тарелка с ручкой сбоку, серый цилиндр с усиками, коробка на колышке с проволочкой - я это видел на фотографиях в методичках, на стендах в учебке, в трофейных сборниках, которые нам давали листать «для общего развития». Я их видел столько раз, что они у меня в голове лежали в отдельной коробочке, вместе с датами и обозначениями, и никогда не думал, что это может на что-нибудь пригодиться.
- Ну? - спросил Панкратов.
Я мог сказать «не знаю».
Я даже начал говорить «не знаю» - и увидел лицо Витюхи.
Он ждал. Он стоял, сложив руки, и ждал именно этого, и уже приготовил слова, и слова эти касались не только меня, но и старшины, который взялся учить порченого.
- Первая - теллер, - начал я. - Противотанковая, тарелка, кладут под гусеницу. Вторая - прыгающая, из земли выскакивает и по кругу бьёт. Третья - на колышке, осколочная, на растяжке.
В овражке стало тихо.
- Дальше, - произнес Панкратов.
- Наши. Пэ-эм-дэ шестая, дощатая. Осколочная на колышке, наша, по устройству вроде ихней, только грубее. И противотанковая, деревянная, большая.
- Порядок какой был?
- Слева направо: теллер, наша дощатая, прыгающая, наша противотанковая, ихняя на колышке, наша на колышке.
Панкратов сдёрнул тряпку.
Порядок был такой.
Кто-то на краю овражка присвистнул. Кто-то другой громко и с чувством сказал, что вот это дело.
- Слышь, старшина! - крикнул Данилюк. - А он у тебя не подглядывал?
- Не подглядывал, - отозвался Панкратов, не поворачиваясь. - Я тряпку сам держал.
Он поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно, снизу вверх.
- Три ихних, - проговорил он. - Три ихних, Ковалёв, которых я тебе не показывал.
- Так точно.
- И названия правильные.
- Так точно.
Он подумал.
И - я до сих не знал почему - он тогда не стал спрашивать откуда.
- Витюха! - окликнул он вместо этого.
Хлыстов дёрнулся.
- Чего?
- Ты у меня в мае сколько раз этот ряд проходил?
Витюха покраснел пятнами.
- Не помню.
- А я помню. Четыре раза. И на четвёртый ты мне прыгающую назвал наковальней.
По овражку прошёл хохот - не злой, а тот, каким смеются над своим.
- Дык я оговорился!
- Оговорился он. - Панкратов начал складывать барахло в ящик. - Ладно. Все свободны, идите отдыхайте, покамест дают.
Люди стали расходиться, переговариваясь и оглядываясь.
Витюха задержался.
Он постоял, пожевал губами, поскрёб под пилоткой и наконец подошёл - не глядя на меня, а глядя куда-то в сторону, на кусты.
- Слышь, Ковалёв.
- Слышу.
- Я тебе тогда, в первый день, по морде дал. За ящик.
- Помню.
- Так ты это... - Он совсем отвернулся. - Ты не серчай, что ль. Я тогда думал, ты порченый.
- А теперь?
Витюха помолчал.
- А теперь я думаю, - выговорил он с явным усилием. - Что ежели тебя контузило и от этого такое делается, то мне надо, чтоб меня тоже контузило.
И ушёл, не дожидаясь ответа.
А следом подошёл Гурьев.
Он всё это время сидел на самом краю овражка, курил и не сказал ни слова, а теперь спустился, подошёл и молча протянул мне щуп.
Тот самый. За два кисета и мешок сухарей.
- Держи.
- Иваныч, он же на отделение один.
- Один, - согласился Гурьев. - Потому и держи. Мне он на что? Я им три недели тыкал и ничего не нашёл, а ты первый раз взял и человека вынес.
Он посопел, поскрёб щетину.
- Я тебе тогда, у поля, кричал.
- Кричал.
- Так вот, - выговорил он с трудом, как выговаривают то, что готовили полдня. - Ты меня не слушай, ежели я ещё раз крикну. Ты, Ковалёв, дело делай, а я покричу и перестану, у меня работа такая - кричать.
Он сунул мне щуп в руки, повернулся и полез наверх, цепляясь за корни.
Уже сверху обернулся:
- И вот чего. Ты его в шинель заворачивай, когда носишь. А то он звенит.
***
Ночью нас подняли.
Разведка шла за языком, и ей нужен был проход в немецком заграждении - на стыке, там, где кустарник подходил к нашему боевому охранению метров на восемьдесят.
Пошли трое: Панкратов, я и Гриша.
Гришу старшина взял третьим не потому, что он был нужен, а потому, как он выразился, «пущай глядит, ему на будущее пригодится, а то он у нас так и помрёт подносчиком».
Разведчики ждали в воронке. Пятеро.
Старший - сержант Дёмин: чёрный от загара, скуластый, в ватнике поверх гимнастёрки, несмотря на июньскую духоту. Ватник этот, как я потом узнал, он не снимал никогда и ни при какой погоде, и над ним по этому поводу шутил весь батальон, а он не отвечал.
- Долго возиться будете? - спросил он вместо приветствия.
  
- Как выйдет, - отозвался Панкратов.
- Ты мне «как выйдет» не говори. Ты мне скажи прямо: успеете до трёх или нет? Мне лучше сейчас правду услышать и задачу отменить, чем потом на нейтралке рассвет встречать вместе с языком и с вами.