Крот Курской дуги (СИ)

- Не знаю, товарищ старший лейтенант, - выговорил я наконец. - Просто положено, и всё.
Он посмотрел на меня ещё секунды три, вздохнул, дописал строку и придвинул лист.
- Подпись поставить сможешь? Или пальцы тоже не держат?
- Смогу.
Я расписался.
Коряво, кривой закорючкой. И, честно говоря, понятия не имел, похожа ли она хоть отдалённо на ту, что лежала у него в папке под тесёмками, - а спросить было решительно невозможно.
  
Крутов посмотрел на закорючку.
И ничего не сказал.
- Иди, - обронил он вместо этого. - В санчасть зайди. Скажешь - я направил, пусть посмотрят как следует и не отпускают, покамест не обработают.
- Есть.
Я был уже у двери, когда он окликнул:
- Ковалёв.
- Я.
- Ты в санчасть зайди обязательно. Не для галочки и не потому, что я велел.
Он снова смотрел в свои бумаги.
- От столбняка люди помирают глупее, чем от мины, - прибавил он. - А ты, судя по всему, батальону ещё пригодишься.
***
Санчасть помещалась в погребе - том самом, что при хате Дарьи Егоровны, с земляными ступеньками и дощатой дверью на кожаных петлях.
Женя сидела на ящике и перебирала бинты - стираные, серые, скатанные в неровные рулончики.
Увидела меня, кивнула на табурет, взяла руку, посмотрела на палец и произнесла одно слово, которое девушкам говорить не полагается, а санинструкторам, судя по всему, полагается вполне.
- Сам виноват, - прибавила она уже нормально. - Двое суток ходил, да? Ты вообще соображаешь, что у тебя тут делается?
- Соображаю.
- Ни капли ты не соображаешь, а то бы пришёл сразу. У тебя тут уже дёргает, я по лицу вижу. - Она полезла в сумку и стала выкладывать на чистую тряпицу пузырьки. - Терпи. Больно будет. Очень.
Она не соврала.
Я сидел молча, стиснув зубы, потому что орать при девушке девятнадцатилетнему Петьке Ковалёву было стыдно, а тридцатичетырёхлетнему Сергею Тихонову - тем более.
Хотя, если по совести, орать хотелось обоим, и я не уверен, кому больше.
- Терпишь, - заметила она через некоторое время.
- Терплю.
- Кондратенко не терпел. Он у меня всю дорогу до медсанбата голосил как оглашенный, а на подводе ещё и санитаров матом крыл, и меня заодно. Хороший, кстати, мужик, я на него не в обиде.
- Он живой?
- Живой. Отправили дальше, в тыл, в Елец. Без ноги, зато живой, - она затянула узел и обрезала концы. - Он про тебя спрашивал.
- И что?
- Ничего. Спрашивал, как звать того, кто пришёл. Я сказала: Ковалёв Петька, сапёр, тощий такой, вредный и командовать любит.
- Спасибо.
- Не за что, я правду говорю, - она стала укладывать пузырьки обратно. - Он просил передать. Дословно так: скажи ему, что я долг не забуду и что ежели он в Елец попадёт, то пусть спросит Кондратенко, их там всякий знает.
- Хорошо, - кивнул я в ответ.
- Передала, - девушка кивнула ответ, будто бы отчитываясь перед кем-то.
Она защёлкнула сумку и вдруг посмотрела на меня прямо.
- Ковалёв, а ты чего вообще полез?
- Человек кричал.
- Он у нас в мае двое суток кричал, - произнесла Женя. - Двое суток, вон там, за той рощей. И никто не полез, и я не полезла, потому что мне сказали - нельзя, и это была правда, нельзя было. Я его до сих во сне слышу.
Она поднялась и закинула сумку на плечо.
- Так что я не про то спрашиваю, почему ты человека спасал. Я спрашиваю, почему ты его спас, а не лёг рядом. Потому что все, кто до тебя лазил, ложились.
- Я медленно шёл.
- Медленно, - повторила она. - Ну-ну, - добавила Женя и ушла, стукнув дверью.
***
Панкратов нашёл меня вечером, за кухней, где я домывал последний котёл.
Пришёл, сел рядом на перевёрнутый ящик, достал кисет и стал сворачивать самокрутку - медленно, обстоятельно, как делают люди, которым надо чем-то занять руки перед трудным разговором.
Я мыл.
- Я тебя видел, - старшина смерил меня изучающим взглядом.
- Когда?
- Всю ночь.
Он лизнул край бумажки и прижал.
- Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти - и то не курил, потому что огонёк.
Он прикурил, прикрывая ладонью.
- А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.
Он затянулся и выпустил дым в сторону.
- Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.
- Так надо.
- Знаю, что надо. - Он повернул ко мне голову. - Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.
Он помолчал.
- Я - знаю. А ты откуда?
Вот и всё. Второй раз за один день.
Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.
И решил.
Есть такая штука, которую я понял ещё в первой жизни: соврать полностью нельзя, сказать всю правду тоже нельзя, а вот сказать правду не всю - можно, и работает это лучше всего. Потому что люди верят не фактам. Люди верят интонации.
- Меня контузило, Ерофей Ильич.
- Это я слыхал.
- Не так контузило, как думают. Я, когда очнулся, себя не помнил. Совсем. Ни имени, ни матери, ни деревни.
- И сейчас не помнишь?
- Кусками. Вспышками. То Нюрка приснится, то дорога какая-то с ветлами, а к чему она - не пойму.
Панкратов курил и смотрел в темнеющее небо.
- А про щуп, значит, вспомнил, - произнес старшина.
- Про щуп вспомнил.
- Ты до армии кем был?
- Не помню.
- Ага, - протянул старшина. - Ага-а.
Он посидел, покатал самокрутку в пальцах.
- Складно врёшь, - заметил он спокойно, без всякой злости. - Ты вот что учти на будущее, тебе пригодится: складно врать тут никому не надо. Тут не любят складного. Тут любят, когда простенько и коряво, потому что коряво - это правда, а складно - это когда человек дома готовился.
- Я не...
- Погоди.
Он поднял руку.
- Мне, Ковалёв, всё равно. Ты понимаешь? Мне вот совсем всё равно. Мне пятьдесят второй год пошёл, у меня двое под Смоленском лежат в сорок первом, старший и средний. Я тут не выясняю, кто у нас кто и откуда взялся. У меня одна забота: чтоб у меня в отделении к сентябрю живые были. Хоть немножко.
Он бросил окурок и придавил каблуком.
- А ты ходить умеешь. Я таких за всю жизнь двоих видал.
- И где они?
- А нету, - отозвался Панкратов. - Оба померли. Но не от того, ты не думай. Один под лебёдку попал в тридцать шестом, а второй в финскую от воспаления, сгорел за неделю.
Он поднялся, кряхтя.
- Завтра к Гурьеву не пойдёшь. Пойдёшь ко мне.
- Кем?
- Щуповым. Только сперва я тебя матчасти поучу. А то ты, я гляжу, поле читать умеешь, а чего в нём лежит - не знаешь ни бельмеса. Оно ж как в грамоте: читать научился, а буквы не выучил.
***
Учил он два дня.
Учил так, как учат хорошие мастера, - то есть почти без слов и совершенно безжалостно.
Мы сидели в овражке за деревней, где у него был натаскан целый ящик учебного барахла: пустые деревянные коробки, ржавые корпуса без начинки, обрезки проволоки, битые взрыватели, которые он собирал по полям и держал при себе, как иные держат марки.
Он выкладывал передо мной предмет, давал ровно минуту посмотреть и накрывал тряпкой.
- Что было?
- Коробка. Наша. Дощатая, с чекой сбоку.
- Как звать?
- Не знаю.
- Пэ-эм-дэ шестая. Запомнил?
- Запомнил.
- Врёшь. Через час забудешь и будешь мне «коробочка, коробочка». - Он тасовал предметы, как карты. - Ещё раз.
И так - часами, на жаре, под гудение слепней.
  
К середине первого дня я обнаружил в себе то, о чём в приличной книге не пишут, а сказать надо.
Тело хотело есть.