Наглый. Плохой. Злой (СИ)

Холодный порыв ветра сдувает пряди накрученных волос, закрывая глаза.
Хорошо ничего не видеть.
— Ты сегодня, как и всегда, немногословна, мед мой.
Обращение режет без ножа, и от приторной наигранности начинает тошнить.
— Я отвечала по существу.
Верховцев встаёт передо мной и касается пальцами лица, приподнимая мою голову за подбородок. Я не хочу на него смотреть, но вынуждена это делать. Встречаю лёд и пламя в омутах, в которых он меня топит, ухватив за шею. Планомерно, жёстко и бескомпромиссно.
  
Жёсткая линия подбородка превращается в острый угол. Желваки играют на безобразном для меня лично лице. Хоть многие без устали говорят, что для своих сорока лет он выглядит прекрасно, идеально сложен и просто мечта, а не муж, я смотрю на него и чувствую чистое отвращение.
И пусть у других обрюзглые мужланы попивают пиво перед телевизором, а Верховцев посещает зал, плавает и делает утреннюю зарядку, моя ненависть к нему так же крепка, как и его ко мне одержимость.
— Я не понимаю, почему моя жена не улыбается. Она как будто бы несчастна, а значит, несчастен и я, — он поджимает губы и, не моргая, смотрит на меня, запуская искры ужаса в теле.
Делай же что-нибудь!
Губы дрожат в несмелой улыбке — это скорее удар током по нервным окончаниям. Сердце перестаёт стучать, а затем… несётся на всех парах вперёд.
Верховцев самодовольно улыбается и кивает.
— Уже поздно, поехали, мед мой.
Когда он меня отпускает, я чувствую облегчение, а мой взгляд мельком задевает единственные незашторенные окна в этом доме.
Тень, которая там стоит, изучает меня. И скрывается, оставив меня трепетать от ужаса и отвращения к самой себе.
* * *
Сижу возле окна, куда теплое солнышко запускает свои согревающие лучи. — Подруга, ты бледная. Может, давай выделим в твоём графике окошко для отдыха? Или твой… зверь не отпустит? — Варя переводит недовольный взгляд на охранников, которые с некоторых пор сопровождают меня всюду, куда бы я ни шла.
Я и так чудом смогла вырваться к ней. Теперь муж исключительно подозрителен. Можно, конечно, пытаться возразить Кириллу, но я уже отчаялась добиваться свободы и потому соглашаюсь на все условия, лишь бы не было проблем. А они обязательно будут, если я осмелюсь ослушаться.
— Мой график строго регламентирован, ты в курсе, — вздыхаю с ощутимой тяжестью, подавляя подступающие к глазам слёзы. — Ян, ты понимаешь, что он больной? Так нельзя!
Усмехаюсь до болезненных спазмов. — Ты говоришь так, будто я глупенькая малолетка, ничего не смыслящая в происходящем. Но у меня, как ты понимаешь, нет выхода. Это, по сути, гроб, — с силой сжимаю руки в кулаки, ногти до боли впиваются в кожу.
Есть множество способов прекратить это, но я отчаянно не сопротивляюсь, а плыву по течению. Это был мой выбор, а значит, я в ответе за всё, что случилось, случается и, возможно, ещё случится.
Варя прищуривается и кусает губы. Я знаю, что она скажет, но какой смысл обсуждать сделанное, если ничего не изменить? Я этого не допущу.
— Ты не можешь положить свою жизнь на алтарь в жертву. Запасной у тебя нет. Всё это нечестно!
Сердце щемит от боли, но я закрываю глаза и пытаюсь насладиться вкусным кофе и приятной музыкой. Так мало вещей приносят мне счастье. А те, что есть, мимолётны и быстротечны.
— Ты так и не рисуешь? — Не пишу. Пока что, — отвожу взгляд в сторону. Перед глазами встаёт картина разгромленной студии: сломанные мольберты и уничтоженные полотна, которые больше никогда не будут закончены. — Пока что… Яна, он как дементор долбанный: всю жизнь из тебя высасывает, а сам цветёт и пахнет! В свои сорок с гаком! Да когда он уже представится? — вспыхивает Варя, и это выходит громче, чем следовало бы.
— Ему нужна причина мне верить, а я не могу дать ему то, что он хочет, Варя. — Тогда попробуй расслабиться, а я тебя прикрою. Например, заведи любовника. Уж это ты точно заслужила, милая, — хмурится сильнее, переводя нечитаемый взгляд куда-то в сторону.
Моя душа плавно скатывается льдинками к ногам. Очень смешно. Если хочешь сыграть в ящик.
Внезапно в тихом кафе становится слишком шумно: в него вваливается компания молодых ребят, наперебой щебеча и смеясь.
Я поворачиваюсь на шум и замираю, потому что передо мной стоит холёный и улыбающийся от уха до уха Давыдов-младший. Проходит минута, прежде чем наши взгляды встречаются.
Моё дыхание останавливается, а этот парень подмигивает мне, плотоядно усмехаясь. — А вот и шикарный вариант подъехал, Ян. Насиловать его и не перенасиловать. Молодой, накачанный пацан. Жди, сейчас вернусь.
  
ГЛАВА 4
 
ЯНА
— Стой! Ты что творишь? — шиплю ей, хватая за руку. Давыдов, конечно, видит этот кордебалет, и одному богу известно, что он там в своей голове успел надумать. А ещё стоит принять во внимание тот факт, что охранники следят не просто за каждым моим действием, но и за каждым словом, взглядом. А потом всё это с радостью преподносят на блюдечке с золотой каёмочкой моему мужу.
Мужу, который теряет связь с реальностью при любом упоминании незнакомого человека, подошедшего ко мне по чистой случайности, к примеру. А может, и вовсе я встретила, например, бывшего сокурсника. Тогда это катастрофа планетарного масштаба.
И начинается конец света, ведь в ревности Верховцеву нет равных. Она... она слишком всеобъемлющая, пугающе дикая, свирепствующая с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Меня вдруг окунает в ледяной чан.
— Как что? Пытаюсь устроить тебе незабываемый секс, ну ты посмотри, какой охеренный пацан, — снова поднимает голову и смотрит на Давыдова, который всё так же смотрит на нас. И о господи! Не делай так! Не делай! Я опускаю голову и, тяжело дыша, всё ещё удерживаю подругу за рукав.
— Ты чего творишь? Это сын его партнёра по бизнесу — раз. Два — он меня не переваривает. А три — сейчас сюда заявится мой муж, и ты будешь размазана по стенке.
— Раз — прекрасно, знакомые все лица, приятно. Два — именно поэтому он пялится сюда так, как будто уже готов тебя взять за этим столом. Три — не рассказывай. Твой муж от меня в восторге. Ещё ни разу не назвал тупой курицей, а это уровень, малыш.
С трудом проталкиваю в лёгкие кислород, зажмурившись до боли. Эта девушка невыносима, если видит цель.
— Успокойся. Я сказала “нет”!
— У меня вообще сомнения, не девственница ли ты! — зло бросает она, отчего я даже опешить не успеваю, потому что к нам подходит… Давыдов. Господи, из всех самых неловких моментов случился именно этот!
Ну ты и невозможная!
— Здрасьте, Яна Олеговна, — весёлым низким голосом с хрипотцой здоровается он, а меня будто кипятком обливают по правую сторону. По лицу проводят раскалённой железякой, оставляя глубокие борозды.
— Здравствуй, Алексей.
— Лёша, — мгновенно исправляет он, сжимая губы в злобной ухмылке, от которой мурашки по телу скачут табуном. “Расхлябанный вид”, как сказал бы сейчас мой муж. У Давыдова на лице должны быть ещё более синеватые разводы, чем позавчера.
Я думаю, что сейчас его лицо — это скорее один большой синяк, чем просто лицо. Проглатываю замечание и стараюсь больше не смотреть на Давыдова, который почему-то не спешит уходить.
Варя выпячивается вперёд и протягивает руку Давыдову.
— А я лучшая подруга Яночки, Варя, и я безумно рада с вами, молодой человек, познакомиться, — широко улыбается, а вот Давыдов смотрит на неё как-то холодно, но руку пожимает. Более того, он наклоняется и целует её руку. Истинный джентльмен.
— А я как рад. Очень.
  
Голос с ноткой чёрного юмора и сарказма заставляет меня вздрогнуть. Он ничуть не рад. Пришёл, наверное, просто потому, что пересеклись взглядами.
Во имя вежливости мне удаётся повернуться к нему и принять дружелюбный вид. Нельзя не отметить, что одевается он так, как будто только что вышел из спортзала, но, несомненно, это делает его плечи ещё шире.