Наглый. Плохой. Злой (СИ)

Я цепляюсь за его шею, словно за последнюю точку опоры.
— Что мне делать всё это время? — спрашиваю, едва слышно. — Я не смогу просто сидеть.
Он улыбается чуть теплее, чуть легче, гладит ладонью мои спутанные волосы.
— Ты будешь жить. Дышать. Спать. Есть. Смотреть фильмы. Я закажу тебе доставку книг, еды, чего хочешь. А когда всё закончится — мы уедем. Далеко. Туда, где никто тебя не найдет.
  
Я вздрагиваю.
— Уехать? Куда?
— Туда, где ты забудешь, как пахнет страх.
Его губы снова касаются моих, но на этот раз легко, почти нежно.
— А пока… — он чуть улыбается, лукаво. — Я покажу тебе душ. Ты ещё вся в моих отметинах. Нужно наставить новых, хоть часть. В душе будет прямо хорошо, обещаю. Там джакузи, малыш.
Я краснею, утыкаюсь лбом ему в грудь.
Он смеётся, перекатывает меня через бедро и встаёт, унося на руках в ванную.
И впервые за долгое время я позволяю себе просто быть слабой. Просто верить. Просто любить.
  
ГЛАВА 22
 
ЛЕША
В октагоне сегодня жарко. Я на главной позиции в спарринге с тремя начинающими бойцами. Их проверяют на стойкость, прежде чем принять в клуб. Мой тренер — зверь, и проверяет вступающих основательно, а не для галочки.
Когда я вступал в этот клуб, стоял в спарринге с тренером, и получил по щам нехило так.
Мы стоим в центре октагона. Свет в зале глухой, только над нами — прожектор, будто сцена перед боем. Напротив — новичок. Нервничает, но держится. Вижу, как ходит грудью, как пальцы сжимаются-расслабляются в бинтах. Он хочет показать, что готов. А я здесь, чтобы проверить.
— Руки выше, — бросаю без эмоций, крутя плечами, будто разминаюсь, а сам уже прикидываю тайминг.
Гонг — ну, или его импровизация. Мы начинаем. Я не рвусь, не ломлюсь вперёд — качаюсь на ногах, держу дистанцию. Джеб — чисто, в челюсть, не силовой, больше как щелчок. Проверяю его реакцию. Он отвечает криво, размашисто — левый сбоку, слишком длинно. Скользну вправо, отвечаю коротким правым — прямо в корпус. Слышу, как воздух выходит из него.
— Больше корпуса, меньше головы, — рычит тренер, а я киваю.
Дальше работаю по классике — двойка в разрез, шаг в сторону, наклон, аппер — не сильный, но цепляет. Он начинает злиться. И это хорошо. Я хочу увидеть, как он дышит, когда эмоции берут вверх.
Он рвётся. Ошибается. Ловлю его на контратаке — жёсткий хук в корпус, он гнётся, я — навстречу, нависаю, но не добиваю. Это спарринг, не бой. Я учу.
— Дыши, слышишь? Через нос вдыхай, — говорю тихо, но чтобы слышал только он.
Раунд заканчивается. Мы стоим друг напротив друга, запыхавшись. Он — с красным лицом, с отяжелевшими руками. А я — спокоен, как и должен быть.
— Потенциал есть, — бросаю, снимая капу. — Но пока ты в школе. Учись.
Пожимаем перчатки. Уважение есть. И если не бросит — через полгода станет проблемой для многих.
— Батя тут я, если что, — хмыкает тренер, а я вдруг ловлю в этой фразе намек на то, что было пару неделями ранее.
Тренер очень хочет, чтобы я взялся за молодняк, был приглашенным тренером, который будет давать мастер-классы раз в неделю, а то и чаще.
И так и эдак продавливает меня под это дело, но я пока спускаю на тормоза. Мне готовиться надо к главному турниру, сейчас еще и с Яной будут сложности, так что не до молодняка. Но он считает, что только так я смогу стать “наблюдательным” к ошибкам, которые случаются и у меня. Плюс это шикарная возможность стать популярнее в боксерской сфере, нарабатывать славу своего имени, личный бренд, быть на слуху, пускать сарафанное радио и так далее по списку.
Я же считаю, что только ебучка поможет стать мне известным на весь мир.
Только планомерная ебучка и феноменальные победы, что будут у всех на слуху.
— Давыдов, место, — машет мне “батя”, как все мы зовем тренера, и я покидаю октагон, стягивая с рук перчатки.
Внутри все шевелится от адреналина. Ничего поделать с собой не могу: как только я на ринге, сразу врубается режим победителя, и есть только бой, в котором нужно победить.
Мы отходим к зоне с матами, и батя перехватывает меня за шею, притягивая к себе лоб в лоб.
— А теперь расскажи-ка мне, что у тебя стряслось? — смотрит точечно в душу, метко считывая все изменения внутри меня.
— Ничего, — вырываюсь и криво ухмыляюсь.
— Уверен? На три дня куда пропал? Телефон отключен, тренировки пропустил. Хорошо, что хоть сейчас пришел и не подвел меня…
— Я предупредил, что не приду. Это впервые такое. — Верно. И только потому что это впервые, я сейчас не втащил тебе по этой самодовольной роже, — расправляет плечи и поднимает голову, держа меня на прицеле острого взгляда.
— Паренька берешь? — сливаюсь с основной темы, но понимаю, что с батей так дело не пойдет. Посматриваю бегло на новичка, который, на удивление, впечатлил даже меня.
— А ты с темы не соскакивай, Давыдов. Я тебя вижу насквозь, и понимаю, что ты во что-то вляпался, что вылезет боком не только тебе, но и мне, и всей нашей дружной компании.
Читает, сука, как открытую книгу.
— Леша, ты ври, да не завирайся. Серьезно. Если тебе нужна помощь, ты знаешь, я всегда помогу. Ты мне как сын. Так что давай сейчас, до сборов, где нужна будет максимальная концентрация, скажи мне как есть: во что ты, нахер, вляпался. И из какой жопы мне придется тебя тащить? — прищуривается и методично рассматривает мое индифферентное ко всему лицо.
А я молчу рыбой об лед, только шире лыбу растягивая. Меня внутри подрывает от чистого счастья, что плещется бесконечным потоком и омывает каждый уголок души.
Пульсация в башке стекает южнее, и уже теребит грудную клетку.
— Ни во что, бать. Ты же понимаешь, что я не проблемный.
— Ага, особенно был в пубертат.
Не в бровь, а в глаз.
До конца тренировки выкладываюсь на все тысячу процентов, абсолютно уверенный, что очень скоро моя сила понадобится мне не только в октагоне.
А через пару часов на телефон падает сообщение от матери с очередной претензией. И я собираюсь домой, чтобы создать видимость присутствия. Следом на телефон падает и другое сообщение, возможно, самое важное.
“Все готово, приезжай”.
Прекрасно. Лыба растягивает морду от уха до уха, и ударив по педали газа до упора, мчу домой по ярко освещенным улицам.
А на подъездной дорожке к отцовскому дому встречаю тачку Верховцева с включенными фарами. Рядом с ней — мои родители. Хм… интересно кони пляшут.
Этот утырок встал на мое место, так что я паркуюсь по диагонали, что в моем стиле.
Выхожу из машины с ослепительной улыбкой, а в голове набатом стучит:
“Ну что, ублюдок, как долго ты сможешь кататься на свой машине и думать, что тебе можно все?”.
Бросаю на него дерзкий взгляд, и встречаю чистое безумие.
— Конечно, любое содействие… — доносится фраза отца, и я прислушиваюсь.
— Вечер добрый, — даю о себе знать и упираюсь рукой в тачку Верховцева. Он поворачивает голову и молча кивает, скорее отвечая отцу, чем приветствуя меня.
— Леш, заходи, ужин на столе, — мать белая как стена сминает руки, на меня не смотрит, только сильнее хмурится.
Отец никак не реагирует на мое появление, весь вовлеченный в Верховцева. А этот мудила, конечно, выглядит так себе, как будто его пиздили несколько ночей кряду. Переживаешь, что больше не будет над кем издеваться? Измываться? Самоутверждаться?
Потерпи, и я тоже сыграю в игру.
В нее можно играть бесконечно, знаешь?
  
ГЛАВА 23
 
ЯНА
Он ушел, а я осталась. Ушел, предварительно зацеловав, и уверив в том, что об этом месте никто не знает.
  
Что волноваться нечего, что все будет хорошо, что никто не навредит, и никто не сядет за грехи прошлого.
И что я в полной безопасности. Абсолютной, безоговорочной. Заверил, что я должна ему верить без всяких “но” и “если”. И сквозь туман странного притяжения я согласилась на все, а оставшись одной, начала паниковать.