Шлюха

А теперь я хочу поговорить об обыденных жестах, о том, чем обставлена моя скромная повседневная жизнь, а поскольку об этом по-прежнему мало что можно сказать, помимо моего шлюхиного гардероба, моих фотографий, зеркала и крема, которым надо намазать вокруг глаз, прежде чем накладывать макияж, я ведь в том возрасте, когда появляются первые морщины, нельзя об этом забывать, в возрасте, когда растет живот, сливаясь с ягодицами, а ягодицы нависают на ляжки, а ляжки покрываются варикозной сеткой, после крема приходит черед пудры и теней для век, затем помада, чтобы заполнить прочерченный карандашом контур губ, затем тушь и гель, чтобы волосы блестели, бюстгальтер на косточках, чтобы увеличить грудь, и все остальное, чего не буду перечислять, потому что вы и сами знаете, о чем я говорю, вам и так надоело, мне, впрочем, тоже, надоело вечное повторение того, что видишь повсюду и о чем не хочешь говорить, потому что нельзя говорить о том, что нарочно сделано, чтобы быть увиденным, нельзя марать нашими разглагольствованиями то, чем и без того восхищаются, хирургическими швами, спрятанными под кружева, и количеством часов, проведенных в ожидании, когда побледнеют синяки, надо не говорить, а только смотреть в другую сторону, чтобы найти новую женщину, в которую можно спускать, новую молодость, годную для починки под неоновыми лампами салонов красоты, чьи груди потом выставят напоказ, ассоциируя их с каким-нибудь новым косметическим продуктом, с вечно новым средством для потери веса, и с другим, для чистки ванн, я, кстати, вам еще не говорила о мытье в ванне, которую я наполняю пенной водой и соскальзываю туда, я там торчу целыми часами, поджидая клиентов, целыми часами рассказываю себе историю о том, какой надо быть, чтобы стать неотразимой, чтобы ниспровергать целые империи, лишь вильнув задом, и при этом ничто не должно высовываться из воды, только голова и пальцы ног, таково правило, которое я сама себе установила, так легче вообразить, будто они не принадлежат одной и той же женщине, что на самом деле под водой две женщины, одна живая, другая утонувшая ногами кверху, а затем легко вообразить, что туловище и ноги вот-вот разделятся, как в фокусе, как женщина в ящике, распиленная пилой, с одной стороны сияющая улыбка, а с другой ноги, приветствующие публику легким помахиванием, можно часами воображать себе неудачное воссоединение, прекрасное лицо, искаженное ужасом из-за того, что их теперь двое, паника ног, лишившихся глаз, я так часто пользуюсь ванной, что не хочу предлагать клиентам принять ее вместе со мной, не надо впускать секс в эти столь драгоценные мгновения, когда я не думаю о них, и там есть еще большое зеркало, увенчанное круглыми лампочками, их там пятнадцать, и это чересчур, потому что при таком количестве света видишь только себя, а я не хочу смотреть на себя, разве что украдкой, краешком глаза, не имею никакого желания видеть себя в таком количестве, впрочем, макияж как раз для того и придуман, чтобы отдохнуть от правды, и всякий раз, направляясь в ванную, мне приходится выкручивать лампочки одну за другой, пока не останется всего одна, пока некая теневая область не ляжет между мной и тем, что отразится в зеркале, иначе я застываю, поглощенная собственным лицом, которое не узнаю и которое требует всего моего внимания, к тому же одной лампочки вполне достаточно для ванной, стоит только попробовать, чтобы себя в этом убедить, хотя хозяин каждый раз меня предупреждает, говорит, что не надо трогать лампочки, спрашивает, зачем я это делаю, они, дескать, от этого перегорают, на что я отвечаю, что это не я, что это один сумасшедший, покрытый шрамами клиент не хочет себя видеть.
  
А еще мне надо вам сказать о помойке под кухонной раковиной, о больших зеленых мешках, в которых маленькие белые, в которых липкие бумажные салфетки и презервативы, правила требуют, чтобы переполненные мусорные корзины из комнаты и из ванной вытряхивали в большие зеленые мешки, дескать, если сыплется через край, это может смутить клиентов, дескать, такое скопление того, что наспускали другие, может их обескуражить, и эта помойка, спрятанная под раковиной, так впечатляет, что достойна особого названия, я ее назвала большим сливом, потому что туда выбрасывается сперма клиентов за целую неделю, универсально едкая, тотально бесплодная в этой братской могиле, итог многочасовой работы, моей и всех остальных, кто тоже здесь работает, и у этой спермы особый запах, который со временем не ослабевает, я это знаю, потому что мне случалось открывать мешки, чтобы понюхать салфетки, чтобы пропитаться любовью недавних клиентов, любовью последних дней, которая имеет ко мне прямое отношение, потому что я здесь почти все время, потому что половина скомканных салфеток результат моих действий, моего умения сосать, блудить на потоке, вот, впрочем, зачем я живу, чтобы копить желание наибольшего числа клиентов, чтобы уверять себя, что у них на меня стоит и после ухода, в запахе помойки, надо открыть мешок и подержать над ним руку, как над конфоркой кухонной плиты, поближе, чтобы почувствовать жар, но не касаясь, надо открыть мешок, словно хочешь себя напутать, перегнувшись через балконные перила на двадцатом этаже, свесив голову в пустоту, не касаясь пола ногами и раскинув руки как крылья, открыть мешок, чтобы уверить себя, что можно туда упасть по-настоящему, безвозвратно, нырнуть и сгинуть наконец в тысячекратном повторении моего отца, а ведь кто-то же собирает мешки раз в неделю, по крайней мере мне так сказали, для уборки они выбрали воскресенье, потому что это мертвый день, день Господа и семьи, день, когда клиенты трахают свою жену и в агентстве выходной, а в понедельник утром уже ничего не остается от серых волос, комочками перекатывающихся по полу из угла в угол от каждого сквозняка, жаль, потребуется не один день, прежде чем увидишь, как они накопятся снова, непрерывная череда клиентов в течение двух-трех дней, пока опять не наберется всякая дрянь, приличествующая этому ремеслу, излишний уют мог бы внушить им мысль, что их присутствие рядом со мной естественно, вполне согласуется с эволюцией вида, что это нормально, быть в чужой постели с девицей, которая годится им в дочери, так что надо преподать им урок, просветить насчет того, какое место они занимают в дневном потоке, никакое, в сущности, они лишь связка между кем-то, кто был до них, и кем-то, кто будет после, надо им досадить, надо говорить с ними языком бумажных салфеток, напиханных в зеленые мешки, надо им напомнить, кто они есть и кто не есть, отправить их под раковину раз и навсегда, чтобы навсегда отказались делать то, что делают, отказались делать это так, будто ходят в ресторан, пробегая глазами меню и комментируя каждое блюдо, чтобы отказались глазеть на меня и на всех остальных, ничего обо мне не знающих, остальных, нормальных, социально адаптированных, живущих в ладу со своим блудом, с трепыханьем своей вагины на члене отца, остальных, ничего не понимающих в моих словах, потому что им и без того есть чем заняться, потому что у них нет лишнего времени, им надо возбуждаться от мысли, что они кого-то возбуждают, воображать себе, что их кто-то себе воображает, остальных, так подходящих остальным.
_____
Но вне всего этого, вне этой квартиры, о которой уже нечего сказать, я изучала литературу в университете, а вы и не знали, и куда же меня приведут эти занятия, это листание книжных страниц, наверняка думаете вы, в общем, никуда, а главное, не на рынок труда, я сама так решила, и если я учусь, то с эстетической целью, учусь, чтобы хорошо выглядеть, чтобы принадлежать к тем студенткам, которые еще не женщины и очень соблазнительны, как говорят, податливы и трепетны, когда глядят на вас, да, это хорошо для блуда, что я учусь, потому что надо уметь оставаться последовательной во всем, вплоть до студенческой скамьи, надо уметь оставаться наивной и чтобы у преподавателей вставало на эти прелести юных учениц, которые виляют задом, позволяя видеть белые трусики, правда, не все эти преподаватели интересуются своими студентками, только некоторые, но ради этих некоторых, у которых встает, я бы отдала все, я бы предложила себя, усевшись на их письменном столе, выпятив зад и жеманничая, будто хочу, чтобы мне объяснили, поведайте мне, господа, что вы знаете о жизни, и скажите, что вы об этом думаете, и я позволю им пялиться на себя, буду кривляться и жеманничать, пока они не потеряют голову, пока не возьмут меня, уже не выжидая больше и даже не спросив, как меня зовут, в любом случае имя было бы лишним в этой горячке, оно бы только зря встряло между нами и затерялось среди других имен, имен всех тех, кто предложил себя до меня, и этим мужчинам не пришлось бы раскошелиться, чтобы взять меня, потому что в этот раз я бы сама этого хотела, а впрочем, они бы потом беспрестанно мне об этом напоминали, ты ведь сама хотела, ты ведь сама хотела, твердили бы они, словно то, что я этого хотела, касалось только меня, словно они сами не хотели в точности того же, и они бы все, сколько их ни есть, твердили бы это, пока не остались бы только мое и их желания, соединившиеся в этих словах, но это было бы не совсем обращением, а скорее некоей формулой утешения, чем-то средним между угрозой и прощением.