Шлюха

Но только не подумайте, будто я люблю одних лишь бесполых извращенцев и лжеотцов, таких я встречаю каждый день, они проходят через мою жизнь тысячами, я даже имен их вспомнить не могу, да они в любом случае мне их и не говорят, называют себя Пьерами, Жанами и Жаками, убогими затертыми именами, бесконечно взаимозаменяемыми, как шлюхи, к которым они ходят, и, надо сказать, их легче распознать по особенностям половых органов, чем лиц, хотя в этих делах лицо и не нужно, нет, зачем иметь лицо, когда не можешь дать ему имя, и, если хорошенько подумать, всегда ведь одно и то же, клиент за клиентом, всегда одно и то же лицо, которое нам кого-то напоминает, и при этом не можешь сказать, кого именно, двоюродного дедушку или приятеля подружки, уехавшего, не оставив адреса, ну да, я-то хорошо знаю, что у меня есть имя, как можно остаться без имени в этом мире, где достаточно заплатить, чтобы сменить его, я называю себя Синтией, и вам уже знакомо это имя, оно не настоящее, но оно мое, мое шлюхино имя, имя умершей сестры, которую мне пришлось заменить, сестры, которую я так и не смогла догнать, а раньше я звалась Джеми, и у меня были черные волосы, но мне говорили, что это имя мне не идет, оно слишком американское, слишком вульгарное, а сама я вроде как французского, утонченного типа, хотя почему тогда имя Синтия подходит мне больше, понятия не имею, может, потому что оно непреодолимо напоминает им какую-то другую, потому что в этом ремесле без конца напоминаешь кого-то другого, потому что теперь я блондинка, но это уже неважно, потому что со временем я потеряла этот французский утонченный вид, вид Мюриель или Беатрис, Леони или Франсуазы, и к тому же никакое другое имя не может заменить то, которое я утратила, то, которым меня окрестили, от которого я отказываюсь и которое вы не узнаете, потому что оно было дано мне матерью, она выбрала мне самое заурядное, какое носит миллион женщин, имя, которое я не хочу больше называть, никогда, чтобы отмежеваться от того, что когда-то пришло в голову трупу, чтобы вырваться наконец из ее личиночьего умишка, и к тому же их столько, этих шлюхиных имен, что можно менять хоть каждый день, по одному на каждый день недели и по одному на каждого клиента, можно даже по два-три на клиента и даже больше, на каждый жест, для прихода и для ухода.
  
И к тому же этот мир заемных имен непостижим вне своего обрамления, трудно думать о нем, когда клиенты и шлюхи распрощались, вернулись к своей жизни приличных людей, опять стали бизнесменами, отцами семейств и студентками, впрочем, это не та тема, на которой я хочу задерживаться, лучше вернуться к моему психоаналитику, которого я представляю себе с женой и детьми, девочками и мальчиками, ну разве не счастлив он со своими женой и детьми, какой прекрасный портрет дружной и процветающей семьи, и не думайте, будто я цинична, говорю и повторяю, я бы хотела быть мужчиной, чтобы иметь жену и детей, чтобы бегать по шлюхам, которым столько же лет, сколько моей дочери, я бы предпочла не быть женщиной, чтобы не прозябать личинкой перед зеркалом, чтобы избавиться от этой кукольной природы, которая не влечет меня к мальчишкам, которым столько же лет, сколько было бы моему сыну, если бы я могла его иметь, я бы предпочла любить любовью мужчины, любить молодость и красоту, чтобы стояло до потери из виду, в сущности, сама бы я много чего предпочла, но моя вагина не хочет, не может, продолжает цепляться за юбки моей матери и за все перегородки, за кроватную сетку и за пожелтевшие фотографии, вагина, которая не возбуждается, ждет ласки некоего спасителя, чтобы открыть глаза, или она умерла, потому что получила слишком много, как в этом разобраться, видите ли, я не могу выбрать между избытком и ничем, компромиссы не по моей части, и если эта вагина, отдающаяся любому, кто готов платить, не может удовлетворить всех мужчин, значит, она не удовлетворит никого, но, по крайней мере, саму-то себя я могу удовлетворить, думаете вы, ну так нет, потому что нельзя удовлетворить себя тем, чего не желают, и что само желает только того, что ему не подходит, король, у которого уже есть своя королева и у которого в любом случае уже наверняка не стоит, король, который надеется только увидеть рождение внуков да перечитывать у камелька то, что уже читал, тогда зачем я должна жить, надеясь на встречу двух половых органов, которые смогли бы лишь огорчиться, видя, до какой степени угасли, это остается тайной, потому что я ни от чего не умею отказываться, даже от того, что всего более достойно сожалений, потому что все должно рухнуть, и надо, чтоб рухнуло, даже если это все уничтожит, тогда уж лучше сразу умереть, речь ведь идет именно об этом, о том, чтобы жить несбыточным или умереть, а когда несбыточное признано за таковое, впереди остаются только пропущенные свидания, пустая жизнь без сюрпризов, без Мессии и без Деда Мороза, остается только унаследованный от былого облупившийся фасад да текущие водопроводные трубы.
* * *
Я единственное, что связывает моего отца с трупом моей матери, я, их любимая дочурка, покончившая с собой тысячу раз, утопившись в ванной квартиры, затерянной в сердце Монреаля, я, стоящая у окна с задернутыми шторами, выходящим на кампус университета Мак-Гилла с его англоязычной интеллигенцией, я, столько раз принесенная в жертву на одной и той же кровати без сетки и отданная кому угодно для каких угодно намерений, и видели бы вы моих родителей, когда они вместе, но не глядят друг на друга и не переговариваются, а еще того меньше касаются, упоминая друг друга только в третьем лице, твой отец не придет обедать, твоей матери не по себе, твой отец работает каждый вечер, а твоя мать спит весь день, твой отец больше не говорит со мной, а твоя мать мне больше не отвечает, и они могли продолжать так, пока я не уходила, а когда я умру, они потеряют свою любимую куклу, которая жила, чтобы мотаться между ними и передавать от одного другому расплывчатые, ни к кому конкретно не обращенные слова, и как только они смогли меня зачать, тайна, быть может, они были влюблены, когда совокуплялись, но я сомневаюсь, чуть не забыла, что влюбленность вовсе не обязательна, чтобы член встал или чтобы раздвинуть ноги, незачем даже думать об этом, хотя, быть может, такое даже случается время от времени, но я вам не советую, опасно трахаться и любить одновременно, заниматься любовью, словно любовь это какое-то действие, какое-то шумное механическое движение туда-сюда во время брачной ночи и в местах, указанных календарем, отягощенное требованиями до и после, с блеском глаз вокруг бутылки вина и с поцелуями на сон грядущий, пахнущими спермой.
И в этом я — как мужчина, если верно, что мужчины такие, одновременно алчные и безразличные к тому, чем лакомятся, по крайней мере, сами они любят говорить, что такие, а женщины, дескать, не такие, совсем не такие, будто только им свойственно спрашивать имя партнера, лишь когда уже деваться некуда, и хотеть смыться, едва облегчившись, а я говорю, что лучше бы женщины могли разбрасываться и лишать вещи их веса, множить события, чтобы ни об одном из них не вспоминать, чтобы на это не оставалось времени, чтобы они были слишком заняты, и если мне охота растрачивать себя тут и там в вынужденных совокуплениях, то не шутки ради, а потому, что я этих совокуплений видела слишком много, и еще потому, что надо же составить себе представление о том, что видишь, потому что когда ты женщина, каких миллиарды, надо научиться бряцать тем, чем постоянно бряцают в нашу сторону, желанием, которое хочет удовлетворить себя любыми средствами, и повтором этого удовлетворения — оправданным желанием, которое доставляет только боль и отвращение, кривляние и слезы, потому что точно знает, чем питается, словами да, я хочу, сказанными не дожидаясь ответа, потому что речь идет не о вопросе, надо уметь возбуждаться без позволения, иначе проживешь, не кончая, иначе будешь женщиной всю свою жизнь.