Шумеры зовут домой

– Он мог её как-то остановить… – предположил Паша. У Вали были хорошие оценки по ОБЖ, и один раз он даже делал перевязку кому-то из девчонок на уроке.
– Ему бы нужно было рвать на себе одежду, правильно? Чтобы сделать это без бинтов и всего остального.
– Да.
– Это занимает время. Судя по пятну наверху, – Шура воздел палец к потолку, как будто говорил про какую-то божью обитель, – кровь шла довольно активно, потому что камень был острый, и рана получилась глубокая.
  
Паша судорожно вспоминал всю школьную программу по первой медицинской помощи.
– Но он же не задел вену или артерию?
Шура развёл руками.
– Понятия не имею. Всё может быть.
Они замолчали. Монотонно шумел холодильник. Тикали часы.
– А если кровь… выпили летучие мыши? – сказал Паша и сразу же сам понял, насколько нелепо это звучит.
– Без единого следа? – выгнул бровь Шура.
Маловероятно.
Шура опёрся на стол и постучал по нему пальцами.
– Всё, я теперь тоже не усну.
– Да нет, иди, – поднялся за ним Паша. – Я тоже скоро пойду.
Но он вернулся обратно, как только закрыл за Шурой дверь, и сделал себе ещё кофе. Нет, он не уснёт. Он будет думать.
Валя любил загадки древних цивилизаций, а Пашу никогда к ним не тянуло. Зато он любил шпионские боевики и однажды всю ночь читал про перевал Дятлова.
Паша вытащил из кармана ручку и начал рисовать пещеры на салфетке, потому что у него страшно гудела голова. В окно влетела летучая мышь? Он дёрнулся и едва не упал со стула, но это был всего лишь пакет.
Если Шура говорит правду, и в пещере осталось только два маленьких кровавых пятна…
Такое ощущение, что Вали там вообще не было.
Заснуть Паша так и не смог: мысли пикировали на него, как хищные птицы.
Мог ли Валя пойти в одном направлении, а потом, не проронив ни капли на пол, развернуться и направиться в другую? Более того, мог он вообще никуда не уходить? Вдруг есть какая-то выемка в камнях прямо у места, где он упал, в которую он смог заползти и остаться там? Эта версия пугала Пашу больше всего, потому что значила, что он не подавал никаких признаков жизни – иначе его бы точно нашли.
А если Валя не в пещерах, то где он? Ведь если бы он остался в музее, его бы точно обнаружили ещё в первые часы.
Вдруг это была инсценировка смерти, и теперь, убедившись, что все на это купились, Валя на первом же автобусе сбежал в Москву?
Когда дошло до этой теории, Паша понял, что пора отдохнуть. Оттуда было рукой подать до зелёных человечков, тайных обществ и порталов в демонические карманные измерения.
Он выпил слишком много кофе и невольно представил, как Валя закрывает его чашку рукой, выливает остывшие остатки в раковину и предлагает перейти лучше на чай, пока у Паши не началась аритмия.
В конце концов ему удалось впасть в бредовую дрёму с окрошкой из видений. Большую часть разобрать так и не удалось, они слишком быстро менялись, но Паша запомнил жёлтый цвет (как безумие у Достоевского), что-то про львов и коров (Валя бы пошутил про казни в Римской империи, но Вали здесь не было), рога… И много, много, много пещер. Бесконечные тоннели, ведущие в разные стороны и сами в себя. Зеркальные, спиральные, уходящие круто вверх или вниз, абсолютно пустые или полные чудовищ.
Он проснулся после обеда – с тяжёлой головой и мутной плёнкой перед глазами. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он заснул в очках, а теперь они съехали на бок.
Прошли третьи сутки.
У очков отогнулась дужка. Паша двадцать минут не мог найти плоскогубцы, потому что параллельно пытался читать новости. Про Валю ничего не было.
Сгибая оправу в обратную сторону, Паша мрачно думал, что было бы здорово просто проспать всё время поисков. Так же будет лучше для всех: он не измотает ни себя, ни окружающих, и не будет мешать спасателям выполнять их работу.
Вот только потом Валя спросит: а что ты делал, пока я мотался по пещерам и был на грани смерти?
Спал, ответит Паша. Неужели ты думал, что я буду делать что-то ещё?
И это при условии, что будет, кому отвечать.
Паша закончил с очками, но так их и не надел. Глаза жгло, веки покраснели и чесались.
Он надеялся, что Валя знает, что он хотя бы попытался туда попасть. Дважды. Что он не хотел обидеть его тогда, у входа. Что ему жаль.
А может, и не знает. Может, знать уже тоже некому.
Паша стиснул очки в кулаке и опомнился только когда они жалобно скрипнули. Ещё секунда – и их было бы уже не спасти, а он залил бы весь пол кровью из порезанной осколками ладони. А может, тоже уронил бы две капли, а потом рана бы чудесным образом затянулась.
Скрипнула задняя дверь – мама вошла в дом. Так странно было видеть этот кусочек нормальности: мама выходит из сада. В перчатках. Как всегда.
Пока за дверью рушится мир.
– Доброе утро.
– Доброе.
Паша отчасти ожидал, что она спросит хоть что-нибудь: от «Как ты спал?» до «Не нашли ли уже твоего лучшего друга живым или мёртвым в бесконечных пещерах?», но она молчала.
Нужно просто выйти на улицу. Маленькое действие, абсолютно никакого результата, но что угодно будет лучше, чем без дела слоняться по дому и раздражать мать. Ничего страшного не случится, а там можно будет поехать в музей или придумать что-нибудь другое.
Дверь закрылась с лёгким щелчком. Воздух пах льдом и замёрзшими лужами, хотя ни того, ни другого Паша не заметил. Он поплотнее укутался в толстовку, – а ведь шестое мая на дворе.
Смирившись с тем, что теплее в ближайшее время не станет, Паша шагнул с крыльца, чтобы добраться до остановки, но услышал за спиной звук удара и тихий шлепок. Он обернулся.
На крыльце, где он только что стоял, лежал воробей.
Мёртвый.
Ни единого дня в своей жизни Паша не верил в знаки – как-то не приходилось. И всё-таки птица, убившаяся о стену твоего дома, пока ты четвёртые сутки ждёшь своего друга из пещер, может удивительным образом повлиять на восприятие мира.
Поэтому на другом конце района у Кати зазвонил телефон.
– Алло?
– Кать… Можно я приеду?
Она несколько секунд молчала в трубку. Паша даже проверил, продолжается ли звонок.
– Приезжай, – наконец сказала Катя. – Сейчас скину адрес.
Паша сам толком не знал, почему позвонил именно ей. Раньше вопрос выбора даже не стоял, но это он понял, только сев в маршрутку до её дома.
Раньше был Валя.
Ещё четыре дня назад он написал бы ему, и они пошли бы бесцельно бродить по спальным районам, пиная камешки. Или остались бы у Паши играть во что-нибудь на компьютере – Вале нравилась «Цивилизация».
Раньше ему не приходилось об этом даже задумываться.
Маршрутка увозила его в противоположную от музея сторону, и ощущалось это неправильно. Пашина тревога просачивалась между затёртыми сиденьями, вырывалась дымом из выхлопной трубы и оставляла мокрые пятна дороге.
Каждый раз, когда маршрутку подбрасывало, Паше казалось, что они наезжают на что-то живое.
Катя жила в районе, застрявшем в Советском Союзе: от всего в нём пахло плакатно-кабинетной старостью, лакированной мебелью и любовью к вождю. Одинаковые панельки жались друг к другу боками, как замёрзшие коты.
Она встретила его у подъезда и сразу обняла, не дав ему даже рта открыть. Руки у неё были совсем тонкие. Паша подумал, что может их случайно сломать, если обнимет в ответ.
– Даже представить не могу, каково тебе сейчас, – сказала она, провожая его до квартиры. – Мы с Валей не так близко общались.
  
А Паша думал о пучке травы, проросший сквозь землю у подъездного козырька. Трава не ожидала холодов и теперь умирала, как и вся остальная природа – опешившая, испуганная. Паша запомнил жёлтый одуванчик, сжавшийся обратно в бутон. Он весь покрылся белёсой коркой: кажется, инеем.