Одиночка. Том IV (СИ)

«Отлично, — подумал я. — Не просто вызов на потеху, а целенаправленная зачистка с элементом публичного унижения».
Слуги уже вынесли две тренировочные рапиры с защитными наконечниками и маски. Виктор Баранов ловко поймал свою, сделав несколько лёгких взмахов. Воздух посвистывал. Он даже не стал надевать предохранительный жилет поверх своего фрака.
— Не беспокойтесь, — сказал он громко, с лёгкой презрительной усмешкой. — Я контролирую удар. Будем считать, что… разминка.
  
Публика, почуяв нешуточный драйв, затихла в сладостном предвкушении. Дамы прильнули к бокалам, кавалеры вытянули шеи. Крог, стоя в сторонке, скрестил на груди руки. Ему явно было интересно, чем закончится этот поединок.
Я взял свою рапиру. Хоть я и не был виртуозом, но кое-что помнил по своему прошлому миру. Главное — понимал, что фехтование с таким противником — это не спорт. Это ближний бой.
Мы заняли позиции.
Распорядитель, побледнев, пробормотал что-то о правилах и первом уколе. Виктор Баранов лишь кивнул, не сводя с меня глаз.
— На старт… Начинайте!
Мой противник рванулся вперёд нечеловечески быстро. Я подозревал, что навык он всё же использовал.
Его рапира стала размытым серебряным росчерком, жалящим прямо в горло. Я едва успел отбить, и звон металла, резкий и сухой, пронёсся по залу. Отдача отозвалась болью в запястье, которая тут же пропала.
«Бьёт навыком, сволочь, — подумал я, глядя, как потерлась одна единица здоровья, которая тут же восстановилась. — А ведь по правилам… ну ладно!»
Баранов не отступил. Он пошёл в атаку, как танк, серией молниеносных жёстких уколов: в грудь, в живот, в руку. Каждый мой парирующий удар был на грани, каждое движение — ответ на уже почти достигшую цели сталь. Причём я двигался машинально, ибо правила есть правила.
Однако… я всё равно быстрее и сильнее за счёт своего уровня.
Я отскочил от колонны, позволив его клинку со скрежетом чиркнуть по мрамору, и нанёс ответный выпад. Он парировал его с таким пренебрежительным изяществом, будто отмахивался от мухи, и мгновенно контратаковал. Наконечник его рапиры скользнул по моему плечу, оставив царапину на костюме.
«Если вспомнить, что про него говорила Маша, он явно В-ранг. Мне — не ровня. Навык, опять навык… ладно!»
— Ой, извините, — сказал он без тени извинения. — Немного промахнулся.
Я не ответил. Экономил дыхание. Он был правда хорош, даже если учесть, что он играл не по правилам.
Следующая его атака была ещё быстрее: выпад в низ с последующим переходом в укол в голову — классическая «стрела». Я отбил первый, отклонился от второго, нарочито неуклюже споткнувшись, и едва не сел на пол. По залу прокатился сдержанный смешок. Я, пошатываясь, выпрямился, с глуповатой улыбкой пожал плечами, глядя на взбешённого Виктора.
— Невнимательность, ваша милость, — проговорил я с наигранным сожалением. — Смущение, понимаете ли. Никогда ещё не дрался в столь изысканном обществе!
Баранов молча рванулся вперёд, его рапира запела в воздухе, выписывая сложную фигуру: финт в грудь, резкий перевод в шею. Я парировал оба движения, но сделал это так, будто мне чертовски повезло: мой клинок, казалось, случайно оказался на пути его стали, отбросив её с громким лязгом.
Я даже отшатнулся, изобразив испуг, и вытер воображаемый пот со лба тыльной стороной ладони, держащей рапиру.
Виктор фыркнул, но в его глазах, помимо злобы, мелькнуло лёгкое замешательство. Он явно ожидал либо мгновенного поражения жалкого «ешки», либо в крайнем случае — отчаянного сопротивления. А тут какой-то шут.
Он решил закончить фарс. Отступив на шаг, он принял стойку: клинок вытянут в одну линию с рукой, остриём прямо в моё сердце. Видно было, как он сосредотачивается, собирая волю для финального удара.
Воздух вокруг его клинка слегка задрожал: это он накачивал удар навыком, уже не особо скрывая это. Я стоял, слегка ссутулившись, рапира в небрежно опущенной руке, и смотрел на него с дурацким любопытством, будто наблюдая за фокусником.
Когда он, словно пружина, сорвался с места в таком быстром, почти невидимом глазу броске, я не стал отбивать. Вместо этого я просто сделал шаг в сторону — не быстро, а как бы оступившись на паркете. Его рапира просвистела в сантиметре от моего бока, а я, потеряв равновесие, нелепо закрутился вокруг своей оси, и плоская гарда моей тренировочной рапиры со всего размаха мягко, но весомо шлёпнула его по тыльной стороне кисти, в которой он держал оружие.
Раздался сухой щелчок. Рапира Баранова с грохотом упала на пол. В зале воцарилась абсолютная тишина, в которой было слышно, как побледневший Виктор тихо, на одной ноте выдохнул:
— А-а…
Он смотрел на свою онемевшую кисть, потом на меня. Я же, широко раскрыв глаза в ужасе, бросил свою рапиру, будто она была раскалённой.
— О боже! Прошу тысячу извинений, господин Баранов! — воскликнул я, хлопая себя по лбу. — Совершенная неловкость! Я же просто пытался удержаться на ногах! Наверное, я задел вас, когда крутился? Ужасная, ужасная небрежность с моей стороны!
Я поднял его рапиру и, почтительно склонившись, протянул ему эфесом вперёд. Его лицо стало цвета старого кирпича.
Он молча принял клинок дрожащей от бешенства рукой. В его глазах читалась чистейшая ярость.
Правила, публика, приличия — всё это для него перестало существовать. Он кинулся на меня в низкой звериной атаке, нацеленной не на условные точки, а прямо в живот. Это был уже не укол, а удар, полная мощь которого подкреплялась навыком, рвущим воздух.
И тут я перестал придуриваться.
Без суеты, без лишних движений я сделал полшага навстречу, моя рапира описала короткую, резкую дугу и встретила его клинок не лезвием, а силовым, подавляющим движением гарды.
Раздался звон, больше похожий на удар по наковальне. Рапира Баранова, вырванная из его захваченной судорогой руки, взлетела вверх, перевернулась в воздухе и, описав параболическую дугу, упала плашмя на плечо одного из ошеломлённых гостей, стоявших у колонны. Тот ахнул и поймал её, как горячую картофелину.
Я же, используя инерцию движения, плавно продолжил его, и тупой безопасный наконечник моей рапиры мягко, но неотвратимо упёрся в горло Виктора Баранова, прямо в ямочку под кадыком.
Я не давил. Я просто коснулся. Мы замерли в этой немой сцене: он — с пустыми руками, задыхаясь от ярости и унижения, я — в абсолютно спокойной, даже расслабленной стойке.
— Кажется, — тихо, но отчётливо произнёс я, так, чтобы слышали только мы двое, — ваша разминка закончилась, ваша милость. Было очень познавательно.
Затем я отвёл клинок, сделал театральный взмах рапирой, будто отряхнув с неё пыль, и повернулся к окаменевшему распорядителю, весело улыбаясь.
— Господин распорядитель! Я полагаю, искусство благородного поединка показано? Или заказывать будем?
Тишина в зале была настолько густой, что в ней, казалось, застрял и тот самый шар, выпавший под номером семь. Распорядитель заморгал влажными глазами, его рот открывался и закрывался, словно у рыбы, выброшенной на берег.
Виктор Баранов стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая онемевшую кисть. Его взгляд, полный немого обещания страшной мести, был прикован ко мне, но правила приличий и публичность действовали на него как намордник.
— Искусство… безусловно… показано! — наконец, выдохнул распорядитель, и в его голосе прозвучала чистейшая истерика. — Благодарю вас, господа, за столь… увлекательную демонстрацию! А теперь, в соответствии с программой вечера и высочайшей волей, объявляется аукцион…
Он отчаянно замахал руками в сторону оркестра, и музыканты, сорвавшись, заиграли бравурный марш, пытаясь затопить неловкость. Гости, словно по команде, оживились, зашумели, повернулись куда-то вглубь зала, делая вид, что только этого и ждали.
  
Баранов, бросив на меня последний взгляд, резко развернулся и скрылся в толпе своих. Ко мне тут же подскочил лакей, почтительно принимая тренировочную рапиру.
Я только успел смахнуть со лба несуществующую пыль, как рядом возникла знакомая массивная тень. Крог, скрестив руки на груди, смотрел на меня с выражением глубочайшего профессионального интереса.