Вернуть семью любой ценой (СИ)

Пришлось закрыть глаза, чтобы вынырнуть из воспоминаний. Максим не мой пап. Максим может быть очень жёстким. А мой папа был справедливым и никогда бы не сделал того, что сделала Максим.
Я толкнула дверь чуть шире. – Ты надолго? – спросила тихо.
Он даже не обернулся, его взгляд был прикован к дочери, которая уже тянулась за следующим кубиком. – А что? – переспросил он. – Я же здесь, в комнате, с ребёнком сижу. Вам не мешаю. Можете заниматься… чем хотите.
  
В проёме двери появился Демид. – Вообще-то уже поздно, – сказал он, обращаясь к Максиму. – Вика её спать укладывать хотела.
Максим медленно повернул голову. Его глаза встретились со взглядом Демида через моё плечо. В них не было уже той бешеной ярости. Был холодный, презрительный лёд. – А тебя, – произнёс он отчётливо и очень тихо, – никто на хер не спрашивал.
Тишина в комнате длилась, наверное, секунду. Ровно столько, чтобы мозг осознал сказанное.
И тут Маша, сидящая у него на коленях, звонко и совершенно чётко, как попугай, повторила: – На-хер! – И, довольная новым звуком, радостно захлопала в ладоши.
У Максима на лице расплылась, по-мальчишески довольная, улыбка до ушей. Он даже рассмеялся. И в нём была такая гордость, такая безумная, неправильная радость. – Максим! – вырвалось у меня.
Я прижала руку ко рту, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Конечно. Конечно, Маша запомнила именно это. Не «папа», не «мама». А вот это. Дети же как губки. 
– Что Максим? Маша новое слово выучила, радоваться надо, а ты возмущаешься, – улыбка с его лица не исчезала.
– Не надо учить мою дочь плохому! – возмутилась я. – Тем более матам.
– Нахер это не мат, – поправил меня МАксим.
– Тебе кажется, понятно сказали, что тебе пора домой, – добавил ДЕмид. 
Максим перевёл взгляд на него. 
– Вот кого здесь не должно быть, так это тебя. Так что скажи спасибо, что я тебя ещё не выставил.
– О, господи! – простонала я. – Что же вы, как мальчишки дворовые. Вроде взрослые мужчины.
– Хорошо, Вика. Как ты рассудишь. Пусть будет, как ты скажешь. Скажешь уйти мне, и я уйду, – Максим посмотрел на меня с вызовом. И ждал моего решения. Выставлю я его за дверь или нет.
  
Глава 29
 
Мне показалось, что даже воздух в комнате загустел. Маша, чувствуя напряжение, перестала хлопать и уставилась на нас по очереди своими большими глазами.
«Скажешь уйти мне, и я уйду».
Усталость накатила такой тяжёлой волной, что даже злость потухла. Мне было просто всё равно. Всё, чего я хотела, — это тишины и покоя.
— Всё, — сказала я тихо. — Всем пора домой. Уже поздно, и, как я уже сказала раньше, Машу надо купать и укладывать. Прошу вас, просто уйдите. Оба.
Я не смотрела ни на кого, подошла к дочке и взяла её на руки. С ней на руках мне было спокойнее.
Наступила пауза. Потом Максим, не говоря ни слова, поднялся с пола, подошёл к нам и поцеловал Машу в макушку. Его руки были тёплыми. Он молча собрал разбросанные кубики обратно в коробку, поставил её у стены и, бросив последний, пронизывающий взгляд на Демида, вышел из комнаты.
Демид постоял ещё секунду, словно хотел что-то сказать, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и последовал за Максимом.
В прихожей стояла тишина, нарушаемая только шуршанием одежды. Я стояла, прижимая к себе Машу, и слушала, как они обуваются. Звук застёгивающейся молнии на куртке, липучка на кроссовках Демида. Они медлили, будто ждали, что я всё-таки остановлю одного из них. Скажу: «Ладно, оставайся». Кому? Возможно, каждый думал про себя.
Я не сказала ни слова. Просто ждала, глядя в стену. Они, наконец, вышли, прикрыли за собой входную дверь. Мне сразу же стало легче дышать. И в квартире будто посветлело. Я не переносила мужчин, ссоры и ревность. Без мужчин было лучше, в этом я уже убедилась неоднократно.
Я выдохнула, и всё тело расслабилось. Маша снова потянулась к кубикам и чётко произнесла: — На-хер! — Машенька, не надо так говорить, — попросила её, но она уже с восторгом повторяла слово снова и снова, как новую волшебную мантру.
её не остановили ни ванна, ни пижамка с котиками, даже сказка на ночь прошла под этот назойливый аккомпанемент. Я пыталась отвлечь её, но новое слово было самым интересным, что случилось за день. И самым ярким. 
Спасибо, Максим.
Наконец, уложив её в кроватку и спев колыбельную, я уже собиралась выйти, когда Маша подняла голову. — Па-па? — спросила она тихо, вопросительно, и ткнула пухлым пальчиком в сторону двери. Её взгляд был сонным и ожидающим. Она звала его. Того, кто сидел с ней на полу и смеялся. А я словно волшебная фея должна была сделать так, чтобы он появился. Вот только будь я феей, вряд ли бы стала возвращать его.
В горле встал ком. Я погладила её по волосам. — Папа ушёл, солнышко. Он уже спит. Спи и ты. Она что-то пробормотала, повернулась на бочок и через пару минут засопела ровным сном. А я стояла над ней, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Ненависть, злость, усталость — и это проклятое, предательское чувство, похожее на жалость. И страх. Страх, что эта связь, которую я так отчаянно пыталась разорвать, уже крепче, чем я думала.
На кухне я налила себе чай и уставилась в темноту за окном. Тишина давила. Достала телефон, стала бесцельно листать короткие видео, пытаясь заглушить воспоминания в голове. Яркие картинки, смех, чужие жизни — всё пролетало мимо, не оставляя и следа.
Потом телефон тихо вибрировал в руке. Уведомление из мессенджера. Не глядя, я открыла его.
Максим: Спишь?
Я замерла. Палец завис над экраном. Отвечать? Зачем? Чтобы снова начать этот бесконечный, изматывающий разговор? Я отложила телефон. Он завибрировал снова. На этот раз — фотография. Я не хотела смотреть, но любопытство оказалось сильнее.
На снимке было темно, но в свете фонаря я узнала лавочку у нашей детской площадки во дворе. На ней сидел он. Лицо было в тени, но силуэт, осанку — я узнала бы из тысячи. Он был здесь. Прямо сейчас.
Максим: Выходи, снеговика слепим. Снег сегодня мокрый, на улице тепло.
Я не удержалась: Ты что, до сих пор не уехал?
Следующее сообщение пришло почти сразу.
Максим: Нет. Не хочу никуда. Моя душа здесь. С дочкой.
В носу защипало. Глупая, дешёвая, пафосная фраза. Но почему-то она ударила точно в цель, в ту самую пустоту, что зияла внутри меня после того, как Маша назвала его «папа».
Я набрала ответ, пальцы дрожали. Я: Не пытайся меня растрогать, Одинцов.
Максим: Я не пытаюсь. Может, я в кои-то веки впервые откровенен и честен с тобой. Именно сейчас.
Откровенен. Честен. После всех его манипуляций, лжи, применения силы эти слова звучали как насмешка. Горечь поднялась к горлу. Я: Очень удобно становиться искренним, когда тебе надо.
Пауза была долгой. Три точки то появлялись, то исчезали. Наконец, пришёл ответ. Короткий. Простой. Максим: Ты меня не простишь?
Я смотрела на эти четыре слова. В них не было требования. Не было давления. Был просто вопрос. И в этой простоте была какая-то новая, непривычная уязвимость. 
Я: Нет. И не проси.
Положила телефон экраном вниз. Сделала глоток. Чай уже остыл. Я думала, на этом разговор закончен. Но телефон снова завибрировал.
Максим: Может, сходим куда-нибудь? Ты, я и Маша.
Я: Одинцов, прекрати уже. Хватит уже меня мучить. У тебя есть Арина. Отправляйся к ней. И сделай ты уже ещё одного ребёнка. И живите в согласии. Я вас даже благословлю.
Максим: Знаешь, после того, как ты исчезла, я понял одну простую истину, что никогда Арину не любил. 
  
Я: Что-то с трудом верится.
Максим: Почему же?
Я: Когда не любят, не живут вместе.
Максим: А мы и не живём вместе. И даже не спим. 
Я: Не тому человеку исповедуешься. Сходи ради этого в церковь. Там грехи отпускают.
Максим: Ты стала язвой.
Я: Нет, я стала опытной. Спокойной ночи, Одинцов.