Вернуть семью любой ценой (СИ)

Но я ничего не мог исправить прямо сейчас.
В дверь снова раздался стук, я открыл
Женщина по фамилии Ковалёва осторожно взяла Машу у меня из рук. Она, оказавшись в объятиях незнакомого человека, залилась громким, испуганным плачем.
– Ма-ма! Па-па! – её крик резал мне душу.
Маша плакала, сердце болезеннно сжималось. Ей итак было сложно без мамы, теперь она стала только привыкать ко мне и опять эти уроды вмешиваются. Ещё и толпа стоит с мигалками. Ей же страшно, неужели они этого не понимают?
  
– Пожалуйста, – попросил я. – Не пугайте её.
Я не мог дышать. Ненавидел себя за беспомощность, ненавидел Вику за то, что она снова забрала у меня дочь. Я стоял и смотрел, как чужая женщина уносит мою дочь, мой смысл, моё пробудившееся сердце. Плач Маши становился всё тише, удаляясь, пока не слился с шумом машин. Я до последнего провожал глазами её маленькую чёрную головку, пока она не исчезла за дверью машины. 
Потом хлопнула дверь. Воцарилась тишина. Оглушительная, давящая тишина. Я повернулся и медленно вошёл в дом. 
Я остался один посреди огромной, роскошной гостиной. В доме, который купил для большой семьи. В доме, который снова стал пустым. Не было ни плача, ни смеха, ни топота маленьких ножек. Только гулкая пустота.
Я прошёл в гостиную, опустился на диван. Всё тело вдруг стало ватным. 
Я вспомнил, как она смеялась сегодня утром, когда я корчил ей рожицы. Как она упрямо отворачивалась от манной каши. Как её тёплая щека прижималась к моему плечу, когда она засыпала. Она была капризной, вредной, неудобной. И она стала всем для меня.
Я хотел дать ей всё самое лучшее, хотел, чтобы она никогда не знала, что такое быть несчастной. Я хотел подарить ей весь мир.
Из моей груди вырвался стон, не имевший ничего общего с человеческой речью. Я обхватил голову руками и опёрся локтями на колени. Так и просидел до глубокой ночи. Мозг отказывался соображать. Во мне бушевала ярость. 
Я хотел крушить всё вокруг, хотел найти Вику и... И что? 
Я ведь сам забрал ребёнка силой. Я стал в её глазах и в глазах закона монстром.
Ярость сменилась леденящим осознанием. Я сам загнал себя в эту ловушку. Своим высокомерием. Своей уверенностью, что всё могу купить и всё контролировать. Своим решением действовать с позиции силы, не думая о последствиях для хрупкой психики годовалого ребёнка.
«Па-па...»
Её голосок снова прозвучал в памяти, и по спине пробежала дрожь. 
«Я должен всё исправить». 
Это мысль раз за разом вспыхивала перед глазами. 
Но я пока не знал, как это сделать.
  
Глава 17
 
(Виктория)
Тишина в квартире висела в воздухе тяжёлым полотном. Я к ней не привыкла. Каждая клетка моего тела помнила вес дочери на руках, и теперь её отсутствие было физической болью. 
Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Включила телевизор – там говорили о нём, о «похитителе», о Максиме Одинцове, показали моё лицо. Я выключила. От этих новостей становилось только хуже. Это была победа, но на вкус она была с чувством дискомфорта и неловкости.
Я пыталась отвлечь себя книгой, просмотром рилсов, но мои мысли тут же улетали к МАшеньке, к Одинцову. Это были две самых сложных ночи. Я почти не спала. Отключалась ненадолго, но просыпалась от тишины, прислушивалась к дыханию дочери и просыпалась окончательно, вспоминая, что её нет в кроватке. 
Неожиданно в дверь постучали. Тихо, отчётливо. Сердце подпрыгнуло вверх, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Максим. Это мысль была первым инстинктивным порывом. 
Сжав кулаки, я подошла к двери и заглянула в глазок. И обомлела.
За дверью стояла та самая женщина из опеки, а на её руках, вся в слезах, с заплаканным личиком и растрёпанными чёрными волосиками, сидела моя Машенька.
Я резко распахнула дверь. Всё внутри упало вниз, когда я увидела её испуганные, полные слёз глаза.
– Ма-ма! – её тоненький, надрывный всхлип пронзил тишину подъезда.
Всё остальное перестало существовать. Я не видела и не слышала женщину. Я просто выхватила свою дочь из её рук, прижала к себе так сильно, как только могла. Закрыла глаза, пытаясь тёплом собственного тела согреть дрожащий комочек. Хотелось защитить её от всех, спрятать и никому не показывать.
– Моя девочка, моя хорошая, мама здесь, здесь... – я бормотала, покрывая её лицо, голову, влажные от слёз щёчки бесконечными поцелуями. Я целовала её в лобик, в закрытые веки, в макушку, вдыхая её родной, детский запах, смешанный теперь с запахом чужого одеколона и автомобиля.
Маша впилась в меня пальчиками, вцепилась в мой свитер с такой силой, будто боялась, что её снова оторвут. Её маленькое тельце судорожно вздрагивало, она всхлипывала, прижимаясь щекой к моей груди, и потихоньку, очень медленно, её плач начал стихать, сменяясь тихими, прерывистыми всхлипами. Она затихала, чувствуя меня, моё сердцебиение, моё дыхание.
Я стояла в дверном проёме, качая её на руках, и только сейчас заметила женщину из опеки. Она ждала, и в её глазах, обычно таких строгих, блестели слёзы. Она смотрела на нас, и на её лице было что-то похожее на умиление и грусть одновременно.
– Простите, что прерываю, – она тихо прокашлялась, когда Маша наконец совсем затихла, уткнувшись носом мне в шею. – Я рада, что ребёнок с мамой.
Я кивнула, не в силах ответить сейчас хоть что-то вразумительное, просто прижимала к себе дочь, дрожь в теле понемногу затихала.
– Но должна вас предупредить, – её голос снова стал деловым, хотя и мягким. – Ваша семья теперь у нас на особом контроле. Мы будем проверять условия, в которых живёт девочка. Ей должен быть обеспечен должный уход.
Я снова кивнула: «Всё что угодно, лишь бы не забрали. Лишь бы оставили».
– И, Виктория... – женщина понизила голос, сделав шаг ближе. – Судя по тому, как вёл себя отец, как он был... одержим, я бы на вашем месте серьёзно задумалась о жилье. Съёмная квартира – это аргумент не в вашу пользу в суде. Если у вас есть возможность... купить хоть однокомнатную, но свою... Сделайте это. Иначе, если он решит бороться за опеку, вы окажетесь в очень уязвимом положении. Без постоянного места жительства шансы резко падают.
Я понимала её. Понимала, что сильно рискую. Страх, холодный и липкий, снова сжал мне горло. Я только что вернула её и не могла снова её потерять. Не могла.
– Я поняла, – выдохнула я. – Спасибо вам. Я... я всё сделаю. Всё, что нужно.
Она кивнула, бросила последний тёплый взгляд на притихшую Машу.
– Полиция сдерживает журналистов внизу. Но они ведь не отстанут. ДВерь лучше никому не открывайте, и съезжайте поскорее. Только не забудьте меня уведомить. Вот мои контакты, – она протянула визитку, погладила Машу по ручке, грустно улыбаясь ей. Попрощалась и вышла.
Я закрыла дверь и, наконец, позволила себе расслабиться. Я медленно на ватных ногах дошла до кровати, опустилась и легла на бок, прижимая дочь к себе. 
Маша подняла ко мне своё заплаканное личико, потрогала мою щёку влажной ладошкой и прошептала: – Мама...
– Я здесь, солнышко, – прошептала я в ответ, прижимая её к себе. – Мама здесь. И больше тебя не отпустит и не отдаст.
Прошло наверно полчаса, Маша уснула. Немного вздрагивая во сне, но пальчики всё так же сжимали мою кофту. Даже во сне она не могла разжать руки. Я осторожно выскользнула из кофты и оставила её рядом, подложила под щёчки. Мне не хотелось от неё отходить, не хотелось вообще выпускать из своих рук, но я понимала, что сейчас не время успокаиваться. 
Ковалёва, женщина из опеки, была права – Максим сейчас спустит на меня всех собак, и даже журналисты и полиция не помогут. Поэтому мне надо было сделать, как и сказала она – предоставить Маше лучший уход. 
  
Купить квартиру я могла бы, но не в новостройке, а какую-нибудь во вторичке. Деньги ещё остались после развода, я их особо не тратила. 
И всё же мне надо было придумать, как и на что жить? Как купить квартиру и остаться на плаву?