Фамильные ценности

Когда раздался голос, казалось, он звучит совсем близко, только вот идти на него не имело смысла. Они очень рисковали в этой сделке, но не своими жизнями. Они могли не сомневаться, что Салис сдержит слово, однако также знали, что любое лишнее движение, фонарь, третий человек, идущий за ними, означают верную смерть. Они молча стояли и слушали.
— Завтра вечером к вам в участок позвонит женщина и сообщит о попытке украсть мопед. Она скажет, что это случилось перед ее домом. Что на дорогу прямо перед парнишкой на мопеде выскочил мужчина. Мопед занесло, и парень остановился. Она расскажет также, что на ручке мопеда висела хозяйственная сумка. Мужчина напал на парня, и завязалась потасовка. В этот момент она увидела второго мужчину, который подошел к мопеду и нагнулся, словно собирался его взять. Он покрутится у мопеда некоторое время и подсыплет растертое в порошок снотворное в старую винную флягу, которая всегда стоит в этой сумке, но женщина скажет, что не поняла точно, что он делал. Она скажет, что наблюдала за дракой. Когда драка закончится, второй мужчина уйдет. Парнишка вырвется, вскочит на мопед и уедет. На следующее утро на рассвете пролетите над Монте-делла-Кроче. Место, где удерживают жертву, будет отмечено белым сигналом. Вы найдете ее живой, а людей, которые ее удерживали, — мертвыми.
  
— Нет! Боже мой, Салис, не делайте этого! Я не могу пойти на такое соглашение! — вскрикнул Гварначча.
— Ну, как хотите. В таком случае, вам лучше появиться там раньше тех двоих, которые поднимаются в горы на рассвете. Если они окажутся там прежде вас и обнаружат, что не могут разбудить охранников, они быстро разберутся что к чему, поймут, что дело нечисто, и сразу избавятся от женщины. Выбор за вами. А сейчас идите. Не бойтесь, дорогу вниз найдете. Здесь вы под моей защитой. — Голос смолк. Они слышали только собственное взволнованное дыхание.
Салис не пошевелится, пока они не уйдут. Они не услышат ни звука, если только он сам не пожелает, ни единая веточка не хрустнет.
Инспектор скорее почувствовал, чем услышал, как Бини медленно и глубоко вздохнул, прежде чем заговорить:
— Может быть, теперь, после сотрудничества с нами, придешь с повинной…
— Я с вами не сотрудничаю. Я использую вас, чтобы уладить собственные дела.
— Разумеется. Понимаю. Но все равно это может облегчить твою участь, подумай…
— Чтобы вы организовали показательный арест перед телекамерами? И сколько это будет стоить?
— Я не могу… Я не уполномочен вести такие переговоры. Это я на всякий случай…
— Хватит об этом. Просто было любопытно узнать, сколько я стою. Моя семья не бедствует. Я могу позволить себе умереть свободным человеком.
— Я не хотел тебя обидеть, надеюсь, ты понимаешь…
— А я и не обиделся. Идите.
Они повернулись и стали на ощупь пробираться назад. Колючие кусты лезли в лицо, теперь они их не видели и не могли уклониться. Только ниже уровня колен путь был свободен, тропинка была расчищена для людей, передвигающихся чуть ли не ползком, так чтобы кусты скрывали их. Они поняли, что сбились с пути, когда ботинки стали застревать в густом кустарнике. Тогда из темноты раздался голос:
— Вернитесь назад. Стойте. Идите влево… Так повторялось несколько раз. Это не всегда был один и тот же голос, а они, сбитые с толку густой, влажной темнотой, не могли понять, откуда шли указания.
Оба вздохнули с облегчением, когда почувствовали, что снова стоят на тропинке, но облегчение было недолгим. Никто больше не подсказывал, куда им идти, и они без конца спотыкались.
— О Иисус, Мария и Иосиф!.. — Бини задохнулся от облегчения, когда они наконец уткнулись в родной джип.
На обратном пути в деревню, ободренный светом фар, звуками мотора, видом первых ферм, Бини вновь обрел свою обычную разговорчивость:
— Я слыхал, что в капли от насморка добавляют адреналин. Вы заметили, что я ни разу не чихнул с той самой минуты, как мы вылезли из машины? — Но даже после этого он не рассказал ни одного анекдота. — Салис… Сам себе голова. Живет вдали от своего острова, но чувствует себя хозяином. И зачем я все это ему говорил?
Инспектор, которого терзали мрачные предчувствия о возможных последствиях ночного дела, молчал.
Когда он вернулся домой, Тереза промыла горящие царапины у него на лице, сопровождая свои действия ворчанием:
— Не понимаю, почему ты не поручаешь такие дела молодым карабинерам, они подходят для этого гораздо больше, и им ничего не стоит не поспать полночи. — Ее голос звучал скорее испуганно, чем рассерженно, и она не спросила, что это были за «такие дела».
Письменный доклад инспектора капитану Маэстренжело был лаконичен, в нем не упоминалось о действиях предыдущей ночью. Там говорилось, что его коллега инспектор Бини сообщил о донесении безымянного информатора, что есть указание о местонахождении укрытия и прочее, и прочее.
Устно он сказал, что ждет сообщения о похищении мопеда и отравленном вине, добавив, что беспокоится, как бы мальчик, передающий еду, что-нибудь не заподозрил.
— Мы наблюдаем за ним несколько недель. Ему не больше одиннадцати-двенадцати лет. Кроме того, ничего не пропадет. Его будет волновать только судьба его драгоценного мопеда. В этом возрасте он еще не имеет права его водить, поэтому не заявит о попытке кражи. Нет, Салис знает свое дело. Нам надо заниматься своим. Пора вызывать специалистов.
Капитан немедленно позвонил в группу специального назначения в Ливорно. Тамошнее начальство встревожилось, что на подготовку операции остается слишком мало времени, однако пошло на риск и продемонстрировало готовность, предложив свой план: вертолеты парашютного полка отвлекают внимание ложным маневром, низко летая над территорией Салиса. Под этим прикрытием один вертолет входит в район операции, и с первыми лучами солнца девять парашютистов опускаются вблизи сигнальной отметки.
Капитан не стал задавать инспектору вопросов о событиях прошлой ночи, ограничившись вздохом облегчения: какое счастье, что он не отдал приказа арестовать юного пастушка, передающего еду! А соблазн арестовать мальчишку, когда расследование зашло в тупик, был большой. Это на день или два заняло бы прессу. Общественность могла бы вообразить, что пастушок заговорит, не подозревая, что такая мелкая сошка знает лишь, в каком месте следует оставить сумку с едой, что он ни разу не видел, кто ее забирает, и понятия не имеет, для кого ее приносит. Поэтому капитан и инспектор пришли к молчаливому соглашению, что разговора об аресте никогда не было.
Возвращаясь по мосту в Палаццо Питти, инспектор испытывал непонятное замешательство из-за того, что сделал, и раздражение из-за того, что не оправдал доверия капитана. В конце концов, если бы он сохранил доверие Леонардо Брунамонти, им бы не пришлось идти на сделку с Салисом. Частично вина ложится и на капитана, который переоценил инспектора. Молодой Брунамонти из хорошей семьи, умен и, несомненно, с большей готовностью доверился бы самому капитану, а не унылому младшему офицеру. Однако во время их первой долгой беседы Леонардо был обезоруживающе откровенен и честен. За исключением, конечно, того, что не сказал правды о сестре. Мысль о ней сейчас раздражала больше всего! Вот что действительно стало его поражением. Как мог он позволить себе так обмануться, хотя все время ощущал какую-то неловкость! «Что-то не так», как он говорил. Он слушал ее бесконечные комплименты самой себе и бесконечную критику в адрес других, особенно матери, и, если бы он не пребывал в полном заблуждении, не возникло бы необходимости в этой сделке. Он струсил — побоялся понять, кем она была на самом деле.
  
Как после этого он мог обвинять ее брата? Брата, который однажды так мягко поглаживал ей руку, удерживая ее с почти болезненной добротой, не желая, чтобы она стала тем, чем был ее отец. Не было причин ждать от него — особенно в такой ужасной ситуации, — что он преодолеет свой страх, привязанность, свой стыд.