Охота на домового (СИ)

* * *
— То есть, если я правильно понимаю, последовательность звуков кодирует само мироздание на совершение необходимого субъекту процесса?
— Совершенно верно, Константин Аркадьевич, с вами исключительно приятно иметь дело, — улыбнулась Цветаева, потягивая кофе из чашки.
— Низкоуровневое программирование самой Тверди, фантастика, — пробормотал ошарашенный подтверждением страшной догадки Кудашев. — А как подобрать эти звуки?
  
— К сожалению, или, скорее, к счастью, это очень непросто. Полное знание этой техники утрачено, если вообще когда-нибудь существовало, так что придётся механически подбирать нужную последовательность звуков — совершенно эмпирически! — которая приведет вас к цели. Есть обрывочные и, разумеется, недостоверные сведения, что в Легендарную эпоху это искусство было более распространено, и эльфийские владыки Белерианда и их потомки одними лишь словами формировали вокруг себя нужную реальность, по сути, не занимаясь при этом магией. Но это, сами понимаете, вилами по воде. Я сама за… за много лет жизни подобрала лишь две такие формулы. Первая рушит мосты, вторая… Извините, умолчу, это очень личное.
— То есть, создать новую формулу, которая сделает нам ещё какую-нибудь гадость…
— Займёт чёртову уйму времени, — радостно кивнула Марина Ивановна.
Но технарь Кудашев её энтузиазма не разделил:
— … если не использовать счётники. Или домовых, — подняв на поэтессу остановившийся взгляд, глухо проронил он.
Цветавева побелела и закрыла рот ладонью.
— Какой ужас… — пробормотала она.
— Ужас? Отчего же? — Константин Аркадьевич резко повеселел. — Вовсе даже нет, Марина Ивановна! Если эта гипотеза подтвердится, всё очень-очень хорошо! Потому что означает, что в эту игру можно играть вдвоём. В смысле, в обратном направлении — тоже.
— Но… Что, если ещё кто-то получит и прочтёт это письмо?
— Уже не прочтёт. Полчаса назад эти письма — в количестве, страшно сказать, двадцати пяти с лишним тысяч — были уничтожены по всей Сети. Осталось довыловить тех, кто уже прочел и преобразился, но с этим успешно справится Фёдор Юрьевич сотоварищи. А нам с вами предстоит подобрать обратный код. Идёмте!
* * *
Проклятый Рюрикович заразил всю губернию своими подмётными письмами, а кое-где даже вышел за границы, и нам пришлось до ночи скакать туда-сюда, вылавливая возжелавших на халяву стать великими волшебниками и добиться, едрёшкин корень, мировой справедливости. Максу выдали репону с маной, у меня рюкзак был забит бутылками с водой. Осатанелый от однообразия задач князь Курбский таскал нас с Есугэем то в Бобров, то в Борисоглебск, то аж в Елец, и везде мы заговаривали зубы стихами, пока осатаневший Рукоприкладский не сообразил применить свой средневековый монгольский прагматизм: очередному огнеплюю в деревеньке на южной границе губернии он без затей съездил по кумполу кулаком, и Макс немедленно вернул нас в замок. Бесчувственного пироманта сдали в изолятор, и, когда проснется, будет, как миленький, смотреть ток-шоу до потери пульса. Что характерно, после повсеместного внедрения телеговорилен, в нашем изоляторе рецидивов магического безумия не случилось ни одного. А на следующий вызов, чтобы не будить больше в Евгении Фёдоровиче низменные инстинкты, мы отправились с запасом снотворного в шприцах. А вместо Есугэя взяли профильного специалиста, то есть медика Дубровского.
Но до десяти вечера, когда всё, вроде бы, закончилось, и нас отпустили спать, пришлось совершить ещё восемь «рейсов» туда-обратно. На Макса было страшно смотреть, и я своей волей дал ему на другой день выходной. Сам приплёлся на квартиру едва живой, и был немало удивлён, не застав тестя. Конрад подтвердил, что Кудашев не объявлялся.
* * *
Люди страдали. Массово. Потому что трансляцию популярного представления блиц-знакомств «Утоли моя печали» (название выгрызали в течение пятнадцати лет тяжелейших битв с Церковью, но индустрия развлечений оказалась сильнее) оборвали на самом интересном месте, и узники Песчаного замка, вместо того, чтобы узнать, отправится ли красотка Катерина Аристарховна с дородным купцом Афанасием Полуэктовичем за счёт организаторов «Печалей» в Сан-Себастьян укреплять внезапно возникшую между ними симпатию, принуждены были хором читать с экранов вслух какую-то сущую белиберду.
— Горан бэух зец! Барум фарум пух! — орали несчастные. Некоторые женщины, особенно переживавшие за судьбу той самой Катерины, даже слезу пустили, но послушно повторяли: — Алум пелум гзи!..
— Всё, — прошептал бледный от волнения Кудашев, когда декламация закончилась. — Осталось узнать, сработал ли наш код.
— Практика — критерий истины, — пожала плечами внешне невозмутимая Цветаева, лишь лихорадочный блеск глаз и едва заметный глазу тремор рук выдавал ее настоящее состояние. — Начнём с небольшого сквознячка.
Она особенным образом прищелкнула пальцами, и в комнате закружился смерч в полметра высотой. Небрежным движением руки Марина Ивановна отправила его в путь. Действующая модель разрушительного природного явления прилежно посетила все камеры, не вызвав почти никакой реакции.
— Ироды! Досмотреть дайте! — крикнул кто-то.
— Не так быстро, — прошептала, покачав головой, поэтесса, и смерч, разросшийся в размерах, повторил свой путь. вещи и какие-то бумажки летали по камерам, волосы задержанных развевались, но больше ничего не происходило.
— Не замёрзнут они там? — усомнился в этичности эксперимента инженер.
— Едва ли, — ответила Цветаева. — Ветер тёплый. Но поздравляю вас, коллега: найденный вами код работает, и, по всем признакам, эти люди перестали быть магическими проводниками. Колдовала-то я всерьёз, да на минимальном расстоянии — этого бы хватило, чтобы они тут снова зафонтанировали, как на той жуткой видеозаписи, что нам с вами показали… Мы победили!
— Э, с-ка, там, нах! Хорош народ чморить, грю! Дайте людям про свиданку досмотреть! — это, понятно, снага.
— Дадим? — загадочно поведя глазами, спросила поэтесса.
— Отчего б не дать? — в тон ей ответил охотник. — Заслужили.
Константин Аркадьевич плыл. Усталость, многочасовая работа с прекрасной умнейшей женщиной, живой легендой — немудрено, что рассудок его определённым образом помутился, и теперь он одновременно хотел всего, сразу, и чтоб насовсем: домой к жене, в Ромодановское к дочке, на охоту и чтоб медведь, и поспать, и сердечных капель не вредно, и при всём при этом безальтернативно вульгарнейше, как первокурсник, тонул в шальных глазах не то гениальной поэтессы, не то академика магии.
Вместе вышли из Замка под звёздное небо, остановились. Помолчали. Цветаева, чуть запрокинув голову, приоткрыла губы и прикрыла глаза… И, прежде, чем потерявший голову Кудашев отреагировал на этот недвусмысленный сигнал единственно возможным способом, вдруг запела:
Мне нравится, что Вы больны не мной.
Мне нравится, что я больна не Вами,
Что никогда тяжёлый шар земной
Не уплывёт под нашими ногами…
— Это Федя Ромодановский сочинил на мои старые-престарые стихи. Почти такие же старые, как я сама… Не провожайте меня, молю, Константин Аркадьевич, а то, неровен час, глупостей натворим. А у вас прекрасная жена, я помню её на Фединой свадьбе. Не надо. Прощайте! Минаморум либераре, аум, фаум, пирагон! — и, сделав два шага назад, потихоньку растворилась в воздухе.
Втянув сквозь зубы холодный вечерний, почти уже ночной, воздух, Кудашев, странным образом освобождённый от этой внезапной влюблённости, почти бегом вернулся в выделенный ему кабинет, и добрый час остервенело набивал подробный отчёт о том, что они сделали — как подобрали нужную формулу и самовольно, без участия ответственных сотрудников Замка, испытали её на жертвах страшной провокации. Испытали, по счастью, успешно, иначе последствия для заигравшихся консультантов представить было бы нетрудно, но очень грустно, как выразилась бы Светлана Сильвестровна, которой Константин Аркадьевич и отправил отчёт. И только после этого достал из портфеля максимальную дозу сердечных капель* — и употребил её всю, без малейшей закуски.