Нейромант. Трилогия «Киберпространство»

– Перемотай вперед, – приказала она дому.
В плавное сокращение мускулов и расплывчатое пятно бетона, Тэлли наматывает круги на велодроме с пониженной гравитацией…
– Перемотай вперед.
Сцена за обедом, натяжение бархатных бретелек на плечах, молодой человек напротив наклоняется через стол, чтобы подлить ей вина…
– Вперед.
Льняные простыни, рука между ее ног, пурпурные сумерки за стеклянной стеной, звук бегущей воды…
– Обратно. Ресторан.
Красное вино льется в стакан…
– Еще чуть-чуть. Стоп. Здесь.
Глаза Тэлли сфокусированы на загорелом запястье парня, а не на бутылке.
– Мне нужна распечатка кадра, – сказала Энджи, снимая троды.
Она села и отхлебнула пива, вкус которого странно смешался с призрачным вкусом записанного на стим-пленку вина Тэлли.
Внизу мягко зажужжал принтер. Энджи заставила себя идти по ступенькам как можно медленнее, но когда она добралась до принтера в кухне, изображение ее разочаровало.
– Можешь это почистить? – спросила она у дома. – Я хочу прочитать этикетку на бутылке.
– Выравниваю изображение, – ответил дом, – поворачиваю цель на восемь градусов.
Принтер заработал, поползла новая картинка. Не успел он отстрекотать, а Энджи уже нашла свое сокровище, свою медаль за победу над сном, отпечатанную коричневыми чернилами: «Т-Э».
У них были даже собственные виноградники, подумала она.
«Тессье-Эшпул СА» [74] – раскорячились по-паучьи буквы августейшего шрифта.
– Попались! – с вызовом прошептала она.
  
8
 
Техасское радио
 
Сквозь рваные дыры в пластике, которым затягивали окно, Мона видела солнце. Слишком мерзкое место, чтобы тут оставаться, – особенно если не спишь и не торчишь. А сейчас как раз ни то ни другое.
Потихоньку выбравшись из постели, она поморщилась, когда ее пятка коснулась голого пола, и на ощупь нашла плетеные пластмассовые сандалии. Ну и грязная же дыра! Стоит легонько прислониться к стене, и столбняк тебе уже обеспечен. От одной мысли мурашки ползут по коже. А вот Эдди, похоже, это не волновало. Он настолько погружался в свои аферы, что вообще ничего вокруг не замечал. И всегда ему удавалось каким-то образом держать себя в чистоте, как кошке. Он вообще был по-кошачьи чистоплотен – ни пятнышка грязи под полированными ногтями. Она уже давно догадывалась, что большая часть ее заработка уходит на его гардероб, впрочем, ей и в голову не пришло бы протестовать. Ей было шестнадцать, звали ее Мона, у нее даже ГРЕХа не было, а один пожилой лох ей как-то сказал, что есть такая песня – «В шестнадцать лет, и неГРЕХовна». Это означало, что Моне при рождении ГРЕХ – Государственную регистрационную характеристику – в файлы не записали и документ не выдали, так что она выросла за рамками почти всех официальных инстанций. Мона знала, что вроде бы можно обзавестись ГРЕХом, если у тебя его нет, но подразумевалось, что для этого придется идти в какое-то заведение и разговаривать там с каким-то пиджаком – а это было довольно далеко от представлений Моны о хорошем времяпрепровождении или даже о нормальном поведении.
Она давно уже приучилась одеваться в сквоте, могла бы проделать это и в темноте: натягиваешь сандалии, предварительно постучав ими друг о друга, чтобы согнать все, что могло туда заползти, потом – в два шага – к окну, где, как известно, в корзине из стиролона лежит рулон старых ньюсфаксов. Отматываешь с метр факса, скажем, день-полтора «Асахи Симбун», складываешь, разглаживаешь и кладешь на пол. Тогда на лист можно встать и дотянуться до стоящей рядом с корзиной пластиковой сумки, распутать связывающую ручки проволоку и найти нужную одежду. Вынимая ногу из сандалии, чтобы надеть трусы, уже знаешь, что ступишь на свежий факс; для Моны это стало догмой – полагать, что ничто не заползет на факс за время, необходимое для того, чтобы натянуть джинсы. И снова сандалии.
Потом можно надеть футболку или еще что, старательно обмотать проволокой ручки сумки и убраться отсюда. Макияж, если требуется, – в коридоре снаружи, где у сломанного лифта сохранилось подобие зеркала с приклеенным над ним обрезком биофлюоресцентной ленты «Фудзи».
 
Этим утром у лифта стоял резкий запах мочи, так что Мона решила макияж опустить.
Здание как будто вечно пустовало, ни единой души вокруг, но временами из-за какой-нибудь запертой двери доносилась музыка или вдруг слышалось эхо шагов, только что завернувших за угол в дальнем конце коридора. Ну, в этом был смысл – у Моны тоже не возникало особого желания встречаться с соседями.
Она спустилась на три пролета вниз, прямо в кромешную тьму подземного гаража. Чтобы отыскать выход на улицу, понадобилось всего шесть вспышек карманного фонарика, которые разбудили застоявшиеся лужи и свисающие плети мертвого оптокабеля. Вверх по бетонным ступеням и, наконец, наружу – в узкий проулок. Иногда, если ветер дул в нужную сторону, в проулок заносило запах пляжа, но сегодня тут пахло только помойкой. Над ней громоздилась стена сквота, так что надо пошевеливаться, пока какому-нибудь придурку не вздумалось бросить в окно бутылку или что похуже. Только выйдя на авеню, Мона сбавила шаг, но и то ненамного; карман ее жгли наличные, и Мону переполняли планы, как их потратить. Совсем ни к чему, чтобы тебя обули, тем более сейчас, когда все идет к тому, что Эдди все же удастся спроворить им обоим билет отсюда.
Она все колебалась, верить ей или не верить; ей очень хотелось сказать себе: да, дело верное, они практически уже уехали, – а с другой стороны, уж она знает, каковы они, эти «верные дела» Эдди. Разве не была Флорида одним из таких дел? Как тепло в этой Флориде, и какие там пляжи, и сколько там лохов с деньгами – самое место для небольших трудовых каникул, которые уже растянулись в самый долгий в Мониной жизни месяц. Ладно, во Флориде тепло, а если точнее, чертовски жарко, как в сауне. Пляжи, коли не частные, заражены какой-то дрянью, в неглубоких впадинах плавает брюхом вверх дохлая рыба. Возможно, на частных пляжах – картина та же, но только этих пляжей и не видно – заграждение из колючей проволоки и кругом охрана в шортах и полицейских рубашках. Эдди всякий раз распалялся при виде оружия, которое носили охранники, он не уставал описывать ей каждую пушку в мельчайших деталях до полного опупения. Впрочем, у него у самого пушки не было, по крайней мере, Мона ничего такого не знала и считала, что это даже к лучшему. Иногда запах дохлой рыбы забивался другим, хлорным, который жег нёбо, – его приносило с фабрик, расположенных выше по берегу. Если здесь и встречались лохи, то это были те же клиенты, к тому же они не особо стремились платить вдвойне.
Пожалуй, единственное, что могло во Флориде нравиться, – это наркотики: легко достать, дешевы и по большей части промышленной концентрации. Иногда Мона представляла себе, что запах хлорки – на самом деле запах миллиона лабораторий, варящих какое-то невероятное снадобье. Все эти маленькие молекулы бьют острыми хвостиками, так им невтерпеж попасть по назначению, выйти на улицу.
Свернув с авеню, она направилась вдоль лотков с едой – эти торговали без лицензии. От запаха пищи сводило желудок, но она не доверяла уличной кормежке – разве что в случае крайней необходимости. И потом, в пассаже полно мест, где возьмут наличные. Посреди заасфальтированного сквера, бывшего на самом деле автостоянкой, кто-то играл на трубе: рокочущее кубинское соло отражалось, возвращалось искореженным от бетонных стен, умирающие ноты терялись в утреннем гаме рынка. Уличный проповедник-евангелист вскинул руки над головой, в воздухе над ним этот жест скопировал блеклый, расплывчатый Иисус. Проектор помещался в ящике из-под мыла, на котором стоял проповедник, а за спиной у него висел потертый нейлоновый короб с батареями и парой динамиков, которые выступали над его плечами, как две безглазые хромированные головы. Евангелист нахмурился, глянул вверх на Иисуса и подкрутил что-то у себя на поясе. Иисус будто икнул, позеленел и исчез. Мона не смогла удержаться от смеха. Глаза проповедника полыхнули гневом Господним, на грязной щеке задергались шрамы.