Харам

— Вряд ли в ближайшее время он будет сдавать молоко, — сказал Андрей, проходя мимо.
— Уехал что ли?
— Да. Что-то вроде того.
— Понятно. — Мужичок обвел взглядом улицу и достал из кармана пачку сигарет. — Скоро тут никого не будет.
Чтобы не пускаться в объяснения, Андрей не стал говорить, что «скоро» наступило еще в прошлом месяце.
Вечерами прежде чем войти в дом, он подолгу стоял на пороге и думал, что же дальше. Как быть? Что делать? Но ответа никогда не находилось, даже в самых общих чертах.
  
Иногда он затапливал котел, но никогда не грел ужин, предпочитая закусывать холодным. Тяжелые мысли до ночи водили в голове хороводы. Андрей смотрел то в телевизор, то на дверь в комнату Синей Бороды, которая теперь снова была замкнута. Несмотря на матрац, прибитый к двери, сквозняк открывал ее, как человек-невидимка, и чтобы окончательно не рехнуться, Андрей заложил дыру и вставил новый замок.
Пьянство, время и холод съедали надежду. В один из вечеров он сжег тетрадную страничку с «Планом возвращения к жизни» и выбросил синий глаз в ведро. Искать Сашу он стал иначе, чем делал это вначале. Походы в аул стали похожи на визит к дамбе, когда он прихватил с собой инструменты, разве что по пути он не напевал стишок про «раз, два, три, четыре, пять…» Искать так, чтобы не находить. И каждый раз открывая вещевой шкаф, Андрей косо посматривал на пиджак от Гуччи, который отлично подходил для похоронной панихиды.
* * *
Андрей шел по полю, возвращаясь из аула на ферму. За минувшие дни удавка горя немного ослабла, и вместо того чтобы смотреть под ноги, он смотрел по сторонам. Смотрел и видел трубу дома, из которой не шел дым, завалившийся на правое переднее колесо трактор во дворе и грязный, давно не мытый «Авенсис». Зелень в поле погрызли мыши, и пшеницу, наверное, уже не спасет никакая селитра. Андрей смотрел на черные пятаки земли и на черные дыры в пятаках без особого сожаления. В этот момент он был очень похож на отравленного седативным эффектом «Цетрина» Казбека, осматривающего запущенный двор. Но самому себе Андрей напоминал совсем другого человека.
Каждый день он ходил в аул с мыслями, которые хорошо известны каждому, кто терял близких. С мыслями, с которыми чаще всего ходят на кладбище (и для которых совсем не обязательно надевать строгий костюм от Гуччи). Но вместо кладбища можно ходить и в любое другое место, так или иначе связанное с покойным. Например, в небольшой продуктовый магазин.
Сказать точно, что именно его подталкивало к этой встрече, он не мог. Может быть, потребность в сочувствии или просто желание излить душу. А может, страх перед тем, что его единственным и последним собеседником станет Дамба (за более подробным разъяснением обращайтесь к Черезову). Как бы то ни было, желание встретиться с пьяницей из Прогресса распирало голову изнутри с каждым днем все сильней, как попавшая в воду фасоль.
Подходящий момент пришелся на четверг, когда загорелась лампочка датчика топлива и за продуктами вместо Советской он направился в Прогресс. Бензина на АЗС, как обычно, недолили.
Андрей не сразу узнал его. Летний пиджак сменился на старомодное серое пальто с длинными полами, а короткая бородка — на клоками постриженные усы. Пьяница подошел к машине быстрым шагом и открыл пассажирскую дверь раньше, чем Андрей успел вылезти из машины.
— Вы извините ради бога за прошлый раз, — сказал он так громко, что бездомная собака на газоне поднялась на лапы и отошла в сторону. — Настя мне все рассказала. Мне жаль. А теперь что? Ведь это правда? Да, я по вам вижу, что правда. Хохотун нашел вас, да?
Андрей молча выбрался из машины. От фасоли в голове трещал затылок.
— Да. Я тоже очень рад вас видеть. Вы пока постойте тут. Подождите меня буквально пару минут. Я скоро вернусь.
Андрей нащупал деньги в кармане и направился к двери, которую в прошлый раз ему долго не открывали и не открыли.
— Только не берите «Тамань»! — крикнул ему в спину забулдыга, еще более оживленным тоном, чем тот, которым встретил. — По печени бьет.
Нет большей радости для несчастных, чем пополнение в их рядах. И хотя он по-прежнему обращался на «вы», по сравнению с прошлым разом дистанция ощутимо сократилась. Горе сближает.
Кассу переставили в другой угол, а прилавки с колбасами и выпечкой поменяли местами. Продавщица осталась прежней, но едкое и насмешливое выражение лица исчезло.
— Две «С серебром», два литра «Пепси-колы», венских, хлеба и четыре одноразовых стакана.
Пока она собирала пакет, будущий собутыльник заглядывал снаружи в окно и щурился, стараясь разглядеть покупки.
— Зря вы не послушались меня. Я же вас предупреждала. И все равно, даже сейчас вам лучше уехать.
«Лучше бы ты напомнила мне про информацию на носу, которая никогда не бывает устаревшей», — подумал Андрей. От внезапно обрушившейся на него популярности, ноги которой вероятно росли из полицейского участка, стало еще тяжелее. Ничего не ответив, он рассчитался и вышел.
Забулдыгу звали Кириллом Александровичем.
— Можно Санычем, — немного поразмыслив добавил он. — Можно просто Кириллом.
Срывался дождь, и он позвал Андрея к себе.
* * *
Загаженный кошками подъезд, гнутые почтовые ящики, матюги на стенах, круглый коврик, сплетенный из цветных тряпочек. Дверь открыл худощавый мальчишка в растянутых спортивных штанах.
— Сынок. — Саныч отступил назад, пропуская перед собой. — Это Андрей… Андрей… Извините, забыл, как вас по отчеству.
— Викторович.
— Да. Андрей Викторович. Андрей Викторович, а это мой сын Женя.
Женя кивнул и удалился в глубь коридора.
— Не разувайтесь. Мы не разуваемся. Вот сюда. — Саныч указал на раскрытую дверь кухни.
Кухня была намного меньше, чем в его саратовской квартире. Мебель была другой и стояла по-другому, особенно странно выглядело проваленное кресло у окна с пепельницей на подлокотнике. И тем не менее, Андрею показалось, что он вернулся домой. Незначительные детали тонули в до боли знакомом духе одиночества и пьянства.
Саныч говорил много и охотно. Про работу в администрации, про школьную успеваемость сына и про жену. Жена от Саныча тоже ушла, но не к члену-корреспонденту, а на тот свет, и, судя по болезненной тучности, жалобам на печень и желтому цвету кожи, в скором времени он должен был отправиться следом за ней. Почти час он не приближался к теме, которая долгие годы вертелась у него в голове и которая теперь приобрела мрачную актуальность и для Андрея. Андрей помнил, как Саныч чуть не расплакался в прошлый раз, и не торопил его.
— Вы, наверное, хотели бы поговорить про моего старшего? — наконец спросил Саныч, после того, как Андрей убрал под стол пустую бутылку. — А если даже и нет. Я сам хочу. Леша. Его звали Леша. В честь деда по матери. И я отправил его в магазин за хлебом. В этот самый ларек. Семь лет назад, летом. После работы. А сам пошел в душ. Весь тот день был каким-то паскудным, с самого утра, и я устал как собака. До этого Леша сам ходил за хлебом миллион раз. И по времени было не поздно. Что-то около шести. Июль. Еще совсем светло.
Саныч потер подбородок и закурил. Дым стал медленно расползаться по комнате, и с каждой затяжкой хозяин квартиры как будто все глубже и глубже проваливался в кресло. До тех пор, пока окурок не оказался в пепельнице, в кухне царило молчание.
— Настя сказала, что ваш сын тоже… — Он перевел взгляд с Андрея на тарелку с бутербродами.
Андрей молча кивнул. Саныч кивнул в ответ.
— Я вам кое-что покажу.
  
Он поднялся, подставил табурет к антресоли над дверью и достал оттуда пыльный, покрытый паутиной школьный ранец, похожий на сундук с сокровищами, каким его показывают в фильмах. В ранце лежали учебники, тетради и толстая папка, завязанная на тесемки. То ли от физической нагрузки, то ли от волнения, лицо у Саныча покраснело, а на лбу выступила испарина.
— Лешу я больше никогда не видел и вряд ли увижу. Головой понимаю, а ноги все равно к ларьку идут. Вот, смотрите.