Харам

За окном моросил мелкий дождь. В поле по кривым строчкам зелени гуляли вороны. Тутовник оголил ветки больше месяца назад, но только сейчас Андрей обратил внимание на то, как «удачно» стоит детский стульчик, который он поставил под деревом в самый первый день. «Лучше бы ему оказаться среди нас», — сказал тогда Шилов. И «с нами» означало не только «с нами за одним столом». Ветка, расположенная прямо над стульчиком, вполне могла выдержать вес взрослого человека, а расстояние от стула до ветки было чуть больше человеческого роста.
  
Андрей встал с дивана и, покачиваясь, направился в кухню. Изо рта вырывались облачка пара, задубевшие штаны тяжело сгибались в коленях и напоминали рыцарские латы. Охотник за ветряными мельницами. Дон Кихот, потерявший своего Санчо Пансо. Санчо…
Пиво в кружке покрылось тонкой коркой льда, Андрей пробил ее пальцем. Вылил пиво в рот и скривился, когда зубы заныли от холода. Нужно чем-то заняться, отвлечься, или удобная ветка со стулом найдут себе применение раньше, чем закончится это утро. Сквозь окно котельной был виден угол дома, край поля и нижняя половина старой, почерневшей от времени лестницы, которая вела на чердак.
Сначала обухом топора он посбивал ступеньки, держались они слабо, не больше одного удара на каждую, потом загнул ржавые гвозди и порубил деревяшки пополам. Длинные доски, пока разгорался котел, попилил ножовкой. Тепла от старой, пересохшей древесины не хватало на то, чтобы разжечь уголь, и он подбросил поленьев. Шум разгорающегося пламени был похож на гудение подземного провода. Он вспомнил, как вчера с кружкой чая стоял у разбитого окна, когда позвонила Лена. Как заплясали кругами кровавые отпечатки ладоней на стене, когда она сказала про Сашу. И вслед за отпечатками пустились в пляс мысли.
Сашка…
Участковому Андрей позвонил после того, как уголь в котле разгорелся ровным синеватым огнем.
— Алло. Да это я. Да, точно, фермер из Мамырского. У меня пропал сын. Нет. Не знаю, кто, но это сделал кто-то из аула. Я вчера ходил туда. Приезжайте, вы должны увидеть все своими глазами. Какое это имеет значение? Тело? Нет. Тела нет. Я же говорю, пропал. Нет, я ничего не фотографировал. Нет! Ничего я не фотографировал! Какое это имеет значение?! Доказательства?! Да, у меня есть доказательства!
Он сбросил вызов раньше, чем ком подкатил к горлу и задрожали губы. У него была целая пригоршня доказательств, нанизанных на грубую черную нить.
* * *
Высохшая до костей женщина с уродливым лицом, почти старуха, сидела по-турецки в кабине трактора и сквозь три стекла (треснувшее тракторное и двойное зарешеченное оконное) смотрела в дом. Поверх голого тела на ней была надета мужская пуховая куртка с закатанными рукавами. (Забирать одежду у мертвецов давно вошло в привычку). Из-под сдвинутой набекрень вязаной шапочки с пластмассовой брошкой клоками торчала пакля волос. Обуви не было, и тощие белые ступни она прятала под себя. Холодный, изучающий взгляд желтых глаз прощупывал каждый миллиметр кожи на лице человека, который спал в кресле.
Каждого таракана, что ковыряется в его мозгах, необходимо взвесить и измерить.
Вчерашний телефонный разговор, после которого квартирант бросил растапливать котел и зашел в дом, имел далеко идущие последствия. Несколько часов спустя это подтвердили опрокинутый на пол стул и хлопнувшая входящая дверь. Она поднялась на крышу и увидела, как со двора он направился к реке. Он выглядел как человек, который точно не доживет до лета.
Она отправилась следом сквозь заросли сухого бурьяна, а потом по узкой лесной тропе, идущей вдоль берега. Он часто оборачивался, как будто что-то слышал или чувствовал, но всякий раз слишком поздно.
От дыхания запотело стекло. Старуха подалась вперед и протерла кончиком указательного пальца два маленьких глазка. С ее длинными и толстыми ногтями это было непросто.
Квартирант спал и как будто не собирался просыпаться. Вчера он слишком много выпил и слишком много гулял. Перед прогулкой по аулу он долго ковырялся в машине сестры (про себя она все еще называла труп на кухне «сестрой», хотя слово давно потеряло первоначальный смысл). Перебирал бумаги из ее сумочки, потом захлопнул дверь и направился к Мурадину. Мертвому Мурадину.
Тварь подумала про Хазрета, и пальцы сами заскребли по задубевшему кожзаму сиденья, оставляя светлые следы. Сволочь. Старая дрянь. Правило номер один. Никто не имеет права копать морковку на грядках Большого Кролика.
Вдруг, как будто услышав, как ноготь рвет сиденье, человек в доме зашевелился. Он открыл глаза, и… (Это было очень приятно. Она забыла про старика, наслаждаясь мгновением власти над человеком за стеклом) …по лицу квартиранта пробежала сначала растерянность, потом боль и потом, наконец, страх и отчаяние.
Мгновение спустя триумф сменился подозрением. Она не доверяла ему. Артист. Он много разговаривал сам с собой, перечитывал по сто раз на день прикрепленный магнитом к холодильнику листок бумаги и подолгу смотрел в пустоту. Почти полная противоположность Казбеку, хотя, по сути, тот же кожаный мешок с кишками и кровью.
Ночью квартирант искал то, что лежало на дне запруды, но нашел то, что сидело у костра. А потом ОТКРЫЛ КОМНАТУ. Как дверь в Великую Темноту и для себя, и для нее.
Скоты. Какие же все они тупые и мерзкие скоты. Ничего не понимают и не хотят понимать.
Ее маленькое царство, бывшее одновременно и охотничьими угодьями и скотоводческой фермой, рассыпалось на глазах. Сначала упрямый старик убил Мурадина. Потом взбунтовалась сестра. И наконец, из города приехал безмозглый мальчишка, которого она вдруг обнаружила в котельной. Он был почти ровесником тому припозднившемуся танцору, которому в машине она нарисовала стеклом еще один рот. Не отрываясь, мальчик смотрел, как она спускается по лестнице, и когда она подошла к нему, его нижняя губа и кадык мелко дрожали (в последнее время ей стало удобнее спускаться по лестнице головой вперед). На тот момент она еще не особенно проголодалась, но. Правило номер два. Никто не должен знать, где живет Большой Кролик. Правило два было нарушено, и дух мальчика отправился к потухшему костру у реки, а его тело — к рыбам.
А днем позже его отец нарушил все правила и разрушил все ее планы. Он открыл комнату.
ОН ОТКРЫЛ КОМНАТУ И ВСЕ ЕЩЕ ОСТАВАЛСЯ ЖИВ.
Ей вдруг захотелось вылезти из трактора, зайти в дом (дверь была не заперта, она проверяла) и спросить его, зачем он это сделал. А потом воткнуть ему в глаз шило, которым она проделывала дырки в зубах. Ее затрясло от злости, и в руке появился кусок поролона из сиденья. Ты не должен был этого делать! Не имел права!
Единственным, что удерживало ее на месте, была надежда. Надежда на то, что, может быть, все еще наладится и квартирант снова станет вести себя так, как должен, и надежда на то, что он все еще может ей пригодиться. Хотя бы в качестве запаса на случай неудачной охоты.
* * *
Участковый все же приехал. Он сказал, что заявление об исчезновении человека подается по месту жительства и один раз, что разберется с брошенными машинами и что законодательство не запрещает нанизывать на нитку зубы, даже если они человеческие. Проверить дно запруды он категорически отказался и пообещал возбудить дело, если Андрей сам попытается сделать это еще раз.
— И еще. Либо бросайте пить, либо прекращайте мне звонить, — сказал он перед отъездом.
Андрей выбрал второе.
Дни слились в единую угрюмую серость. Они снова поссорились с Ленкой, и каждый день Андрей продолжал ходить в аул. Маршрут был прежним, но ни разу больше ему не удавалось поговорить с сыном. Телефон-автомат на остановке игнорировал карту «Спортмастера», а труп коровы в придорожной канаве облез и разбух. Единственным живым человеком, которого встретил Андрей в ауле, был водитель молоковоза. Мужичок в ватных штанах и круглой шапке, отороченной овчиной, стоял на подножке кабины и заглядывал к старику во двор.