Харам

Сашка немного шепелявил, как будто ему «заморозили» губу в стоматологии. (И тебя туда приглашали. Помнишь, звонили?) Андрей закрыл глаза и увидел сына. В теплой куртке с капюшоном, вязаной шапке и красно-белом шарфе «Спартака».
— Там не могло быть никакой бабки. Я живу один, Саш, у черта на куличках. Как ты сам сказал — хренова глушь.
— Да, я знаю. Хренова (прости меня) глушь. Но она была, пап. Тощая старуха в черной парандже с желтыми-прежелтыми глазами. Желтее, чем у кота, как корка у дыни. Здесь говорят, что это она потушила костер. Но тогда она была мужчиной. Ерунда какая-то. Как будто ей сделали операцию по смене пола. Изо рта у нее воняло тухлятиной, а на шее висели бусы. Красные ягоды и сушеные майские жуки на нитке.
  
— Бусы? С ней была женщина?
— Нет. Только старуха.
Дунул ветер и швырнул морозной пылью в лицо. Андрей отвернулся и протер глаза. Цифры на табло показывали меньше половины суммы.
— А машина? Ты видел машину, которая привезла ее?
— Пап, какая машина? Она живет на ферме с тобой.
— Со мной никто не живет.
— Я специально переспросил ее. Она сказала, что вы живете вместе, но у нее отдельная комната и отдельный вход.
— Ладно. Забудь про эту чертову бабку. Ты можешь мне нормально объяснить, где ты?
— Нет.
— Тогда дай кому-нибудь трубку. Ты слышишь меня, Саша? Дай трубку кому-нибудь, кто рядом с тобой.
— Они не станут говорить с тобой, пап. Здесь считается, что это невозможно. Я и сам до конца не верю. Мне кажется, что это из-за музыки. Тут один парень очень круто на барабане заряжает, аж внутри все переворачивается. Большой такой железный барабан. Но и эти концерты тоже давно сидят в печенках. Борода говорит, что вывести нас отсюда может старуха. Но не обратно, а вперед. Или вверх…
Слова утонули в длинном гудке. Пятерка с двумя нулями на табло заморгала, отмеряя последнюю минуту разговора.
— Саш, ты можешь мне перезвонить на сотовый?
Посыпались помехи.
Голос оборвался. Табло потухло. Никакой последней минуты. У операторов подземной АТС свои правила. Андрей еще некоторое время вслушивался в шум моря (пересохшего миллионы лет назад океана, по бывшему дну которого теперь гуляют ветра), а потом повесил трубку.
* * *
Старуха с желтыми глазами. (Она живет с тобой, пап). Все эти невероятные идеи и цитаты из детско-юношеской литературы. Потом странности. Потом кошмары. Ты спятил. Не обнулился вовремя и слетел с катушек. «Живет с тобой» вполне могло означать «живет в тебе». Ты и есть та самая старуха, которую встретил сын.
Предположение было чудовищным, но оно многое бы объясняло. В том числе и низкий гул, который он вдруг стал слышать после телефонного разговора с сыном. Гул шел из-под земли, и время о времени к нему добавлялось статическое потрескивание, как от высоковольтных проводов.
От остановки Андрей пошел обратно в аул. Не останавливаясь и не оборачиваясь. Мимо машины Мурадина, мимо ореха под которым Хазрет собирал соседей, мимо дома, в который собирался попасть и мимо машины хозяйки фермы. Как лунатик он смотрел только внутрь себя и не видел ничего ни впереди, ни по сторонам, ориентируясь исключительно на слух. Для себя он решил, что там, под землей гудит телефонный кабель, который ведет к подземной АТС. Перед глазами всплывал то образ сына (несчастного и испуганного мальчика, каким он был в тот день, когда Ленка заставила его собирать вещи перед переездом к членкору), то образ старухи-телефонистки в подземной телефонной станции, очень похожей на бункер, в котором спасался тот солдат из рассказа про атомную войну. Поверх чадры у старухи были надеты наушники, а в руках она держала провод с штекером и выбирала нужное гнездо.
Через полчаса Андрей вновь оказался на дамбе. Подземный провод вел дальше через дамбу, на ту сторону реки. «Тебе туда не надо», — гласила надпись на дереве. Сейчас, в темноте, он не видел ее, но точно знал, что она там есть. «Нечего тебе там делать, братик», — вторил ей голос покойного Вити в голове. Андрей остановился на краю древней каменной мостовой в сотне шагов от потухшего костра, рядом с которым черкесы оставляли корм для Твари. Его остановили призраки.
Он не мог их увидеть: луны не было, небо затянули тучи. Но широкая стена из человеческих душ превратилась в ледяное предчувствие, которое заставило его остановиться, несмотря на растущий гул, который толкал его вперед. Пьяный, в расстегнутой куртке, без шапки, дрожащий от холода и шатающийся от водки и ветра, Андрей стоял на дамбе и таращился в темноту.
Дальнейшее воспринималось им по-разному. То ему казалось, что он продолжает стоять на дамбе и мысленно прокручивает возвращение домой, то напротив — что, возвращаясь домой, он продолжает думать о дамбе. Намерение, с которым он возвращался (или думал возвратиться), в обоих случаях было одно, и дальнейшие свои действия он представлял предельно четко.
В доме было холодно, и он не стал ни разуваться, ни снимать одежду. Пару раз попробовал дверь плечом, чтобы убедиться, что она сидит в коробке так же прочно, как кажется, и направился в сарай за инструментом. На этот раз набор был иным (вместо кувалды и монтировки, молоток и болгарка), но, по сути, он снова собирался искать мертвецов.
Никаких мертвых жен! Нет, конечно! Там могут оказаться только мертвые мужья.
В последний раз я напоминаю тебе, что есть двери, которым лучше оставаться закрытыми.
В мрачной тишине выстуженного дома болгарка верещала особенно громко. Он перепилил язычок пополам и толкнул дверь.
Сезам откройся. (Вспори ей брюхо).
Дверь, как будто и вправду сказочная, тяжело отворилась. Тяжесть придал прикрученный к ней изнутри шурупами матрац. Включатель нашелся справа, вверху на стене. Комната наполнилась тусклым желтым светом. Он чувствовал себя, как будто снова стоит по колено в ледяной воде перед каменной стеной и собирается вытащить первый камень.
Все, что он помнил, осталось здесь, и ничего не находилось на прежнем месте. Манеж, теперь стоявший в углу, у батареи, был завален грязными тряпками, примятыми сверху, и стал похож на огромное гнездо. Рядом на полу валялись полиэтиленовые обертки, грязные пакеты, кости и заплесневелые сухари. Слева, в кривой стопке лежали два десятка битых и перемазанных раствором кирпичей. В прошлый раз их не было. Андрей подошел к растоптанной кучке штукатурки на полу перед ковром с оленями и взял из стопки кирпич. Кирпич был темно-красным с синеватым оттенком, такими когда-то на даче выкладывали камин. Левый край ковра лоснился от грязи.
Видите? Ничего такого.
Андрей протянул руку и отдернул ширму. (Каменный блок с плеском упал в воду).
Дыра была размером с подвальное окно. По ту сторону стены в пол упирались два обмотанных чулками металлических профиля, в которых угадывались ножки алюминиевой лестницы. Нереальность происходящего достигла своего пика, и внутренне он приготовился к потоку воды из проема. Грязной вонючей воды с мертвыми телами.
Но никакой воды не было.
В проеме, на кирпичах, он обнаружил кучку камней с реки, пучки травы (знакомые букетики), лесные ягоды, иглы, перепачканные кровью трубочки капельниц и ожерелье. Не то, которое он видел на тумбочке, а потом на старухе в кабинете нотариуса. И не то, с майскими жуками, о котором говорил сын. Андрей держал в руках пригоршню зубов, нанизанных на нитку. Слишком мелких для бараньих или свиных и не похожих по форме на собачьи. Некоторые зубы были совсем свежие. Особенно выделялись два крупных перламутровых резца в самой середине нитки. Кровь внутри нервных каналов еще не почернела. Оба резца были ровными, с детскими зубчиками на режущей кромке, на одном из них от корня к краю по диагонали виднелась тонкая трещинка. В четвертьфинале, когда они играли с «Факелом» из Воронежской, Сашка ударился лицом о штангу.
  
Ничего этого нет. Я все еще стою на дамбе. Не знаю как, но я чувствую это. Стою, уставившись в черноту, или присел и закрыл глаза. Возможно даже лег на землю и сплю. Но здесь меня нет.