Харам

* * *
Андрей вытащил из кармана вчерашний магазинный чек, который перед этим долго мял, и бросил катышек в воду. По воде пошли круги. Он простоял достаточно долго для того, чтобы оказаться замеченным, но никто не окликнул его и даже не обернулся. Сонные рыбы в человеческом обличье продолжали свои плавные (ритуальные) движения.
Будешь стоять здесь до Нового Года? От реки шел холод, и ветер как будто стал немного сильней. Давай, вперед или назад. Но если назад, то зачем ты сюда вообще пришел? Какое же идиотское выражение «сохранить лицо», как будто придется содрать кожу и спрятать ее в карман.
  
Он подошел еще ближе к дамбе и сквозь шум падающей воды услышал знакомые звуки. Мелодия была другой, но набор инструментов более чем узнаваемый. Скоро к мелодии присоединился хор из детских голосов. На заросшей террасе на другом берегу три девочки семи-восьми лет и мальчишка чуть помладше с лохматой шевелюрой бегали друг за другом по кругу и пели.
А парусник уплыл, оставив,
Стада слепых котят во мгле,
Никто их никогда не вспомнит,
Ни в небесах, ни на земле…
Короткий порыв ветра подхватил и унес слова. Музыка пугающе точно ложилась на обстоятельства места и времени. Река, густой туман, дети. И эти медленные догонялки, больше похожие на жмурки. Как если бы дети сейчас пели о себе.
В углу террасы стояла женщина в майке и шортах с бледным и безучастным, как у манекена, лицом. Ее должно было трясти от холода, но вместо этого она медленно покачивалась из стороны в сторону и беззвучно шевелила губами, должно быть, подпевая детям. Перед глазами она держала руку, как будто разглядывала маникюр. Водная пыль кружилась в воздухе и холодной блестящей пленкой оседала на ее лице.
Ветер сильней прижал туман к стене. На краю белой мглы появился человек. Он сидел на корточках у самой воды, одной рукой он прижимал к груди ребенка в грязной пижаме, другой зачерпывал воду из реки в пивную банку. Лицо у него было одновременно старое и молодое. И знакомое. Андрей сделал еще несколько шагов вперед и прочел на банке: «Джин-тоник. Энергия лета». Под надписью улыбалось губастое солнце в солнцезащитных очках.
Этот человек был не из Саратова, Андрей видел его где-то здесь, на Кавказе. В отличие от мелодии, которая по-прежнему иногда пробивалась сквозь шум водопада, быстро вспомнить, где и когда, не получалось. Человек поставил банку на камень и короткой палкой стал накладывать в нее грязь.
— Три ложки на сто пятьдесят миллилитров. Накрутил соску, взболтал, капнул себе на руку, чтобы не обжечь ребенка. — Голос показался незнакомым.
Когда человек взболтал банку и плеснул грязью себе на руку, дальнейшие намерения стали очевидны.
— Эй, что вы делаете? Что вы на хрен делаете?
Человек запрокинул голову ребенку и стал лить жижу ему на лицо, целясь в рот.
— Ешь, Тимурик, ешь. Не упрямься.
— Стойте!
Где-то совсем рядом, в нескольких шагах от Андрея, в тумане раздался короткий смешок. Сквозь движущуюся белую поволоку Андрей вдруг увидел их всех. Они стояли у самого края белой мглы, и здесь, у воды, их было намного больше, чем на дамбе и террасах. Они стояли, медленно раскачиваясь. Плечом к плечу. Давай руку. Займи свое место. Музыка как будто стала громче, и следом за ней громче запел детский хор с той стороны реки.
— Ешь, Тимурик, ешь.
Ребенок подавился и закашлял. Легкое дуновение ветра, и Андрей увидел глаза тех, кто прятался в тумане. Как будто им под веки затолкали вареные перепелиные яйца. Это не мой хоровод, сколько бы я ни ездил кругами на тракторе. Я не могу быть с ними заодно. Я живой.
* * *
Игорь вспомнил, как рвущейся материей трещали ветки, когда он, изворачиваясь, продирался наружу. Плотно сплетенные между собой, как стенка кокона. Теперь, когда он стал одним из них, он точно знал, кто сплел этот кокон. Но меньше всего эти люди вокруг были похожи на бабочек.
Игорь пощупал рану. Она оказалась намного глубже, чем казалось сначала. Палец полностью погрузился в дыру в голове и не достиг дна. Человек у потухшего костра, наблюдавший за ним все это время, покачал головой, отвечая на незаданный вопрос. Игорь с силой зажмурил глаза и открыл. Ничего не изменилось.
— Что они со мной сделали?
Человек кивнул на запруду перед плотиной. Игорь встал и подошел к перилам.
Лесное озеро светилось мягким зеленым светом. Далеко впереди, среди крон утонувших деревьев, из воды торчала высокая арка, сделанная из таких же блоков ракушечника, что и дамба. По обе стороны арки стояли статуи крылатых скелетов. В объятьях левого, закрыв глаза, смиренно лежала женщина в длинном платье с изнеможенным лицом. Из рук правого пытался вырваться человек в изорванных средневековых доспехах. Вода была кристально чистой. Глубоко на дне Игорь увидел наполовину зарытый в ил и опрокинутый на бок пассажирский поезд. На вагонах было написано «Кисловодск-Москва», а из открытых окон выплывали огромные черные рыбы. За ним, как будто поезд, прежде чем опрокинуться, протаранил строение, темнели руины музыкальной школы. Он вспомнил безупречную акустику зала ожидания, чистые туалеты и мечты о большом успехе. Великий и могучий Тик-Так разрушил все. Носком кроссовка Игорь столкнул в воду камень, и по воде пошли круги. Круги изогнулись в улыбку.
— Помнишь, как тебе очень хотелось искупаться? — спросила вода. — А валерьянка-то у мамочки давно закончилась. Они даже не смогут похоронить тебя. Теперь ты накупаешься вволю.
Вода рассмеялась, и от ее злого и звонкого голоса прилипшие к затылку волосы распрямились.
— Эй, — позвал другой голос из-за спины. — Держи.
Игорь повернулся. За спиной стоял дед и протягивал ханг. Инструмент был блестящий, ровный и гладкий, как в день покупки.
— И тебе хорошо, и мы послушаем. До утра-то еще далеко.
Игорь взял инструмент и сел на перила. Где-то в лесу, в темноте, запела флейта.
* * *
Дамба осталась далеко позади, но Андрей продолжал бежать изо всех сил, перепрыгивая через камни и коряги, по грязи и по воде. «Сохранить лицо» — фраза перестала что-то значить и перекатывалась в голове, как пивная бутылка по полу машины. Мокрые джинсы липли к ногам. Кроссовки проскальзывали, норовя вывернуть лодыжки. Дыхание сбилось.
Он оборачивался и видел, что позади никого нет, но продолжал бежать. Мелькали голые, как будто скрючившиеся от боли деревья. Ритмично шептали мелкие камни под ногами. Кристально чистая вода слепила отражением вдруг выглянувшего из-за облаков солнца.
Они могли следовать за ним по лесу. (Спотыкаются, падают, рвут на себе одежду и кожу, протыкают слепые глаза. Если только ветки и стволы не проходят сквозь них, как сквозь голограмму). Могли плыть под водой. Люди с такими глазами (Сектанты? Призраки? Зомби? Слепые котята?) могли все что угодно.
Андрей как будто смотрел кино, снятое то ли ребенком, то ли бездарным оператором. Картинка то замирала на месте, то смазывалась. Дрожала, прыгала с места на место. Ноги. Небо. Лес. Река. Разноцветные поплавки в воде сверкали акцентами этой параноидальной киноленты.
Паника. Это называется паника. Хватит. Стой. Остановись. Никого же нет ни сзади, ни в лесу. И они не могут плыть под водой. Это чушь.
Но ноги все равно не слушались. От реки он свернул вправо, через лес, и скоро выбежал к оврагу с мертвыми овцами. И бежал бы дальше, если бы не дом.
Отсюда был виден дом, и он остановил Андрея. Никакого тумана. Никаких призраков. Дом был абсолютно реален. В него не нужно было пытаться поверить. И также абсолютно враждебен. Тут тоже не нужна была вера, это прекрасно ощущалось даже на расстоянии.
  
Заброшенная самодельная детская площадка. Пустая собачья будка, в которой не так давно жила собака. Трактор. Андрей вдруг вспомнил, где видел того человека у дамбы, который кормил грязью ребенка. На фото он был немного младше и намного опрятней: постриженный, с расчесанной и ровной бородой. Но это точно был он. Андрей вспомнил Зуриду, ее странную мать, призраков из телевизора и сбавил шаг.