Харам

— Да, прикалываемся. Уматывай на хрен отсюда. Походи, погуляй в лесу, заодно и подумаешь. Как надумаешь — придешь. Как тебе такой прикол?
— Хватит издеваться! — возмутилась женщина в футболке и повернулась так, что Игорь смог прочесть надпись «Адидас». — Объясни ему, что случилось.
Девочка испуганно схватила ее за руку и прижала к себе. Такая же синюшно-белая, как все остальные.
  
— Заткнись, — резко ответил человек у костра, — или уматывай с ним вместе. Здесь останутся только те, кому есть, что сказать.
Женщина не ответила и прижала к себе девочку.
— Ну и ну? — Он снова обратился к Игорю. — Или все-таки прогуляешься?
— Ладно. — Игорь поднял руки, как боец, решивший сдаться в плен. — Я с другом поехал…
— Не надо. Начни с последнего вторника сентября.
— Почему?
— Остальное мы слышали.
* * *
Всю ночь на полу, в квадрате лунного света, медленно покачивалась тень тутовника. Под полом и за стеной копошились крысы. Корвалол плохо справлялся с угрызениями совести, и до чертиков хотелось выпить. Когда темнота за окном посерела и рассеялась так, что силуэт горы приобрел четкие границы, он встал с кровати, оделся и вышел во двор. Утро было пасмурным и холодным. Трава, щебень на дорожке, порог и пустая собачья будка — все было покрыто белесым налетом росы. Андрей вышел во двор, как будто без четкого намерения, но с надеждой на то, что оно появится.
— Попытка сохранить лицо, — так бы определил его состояние начальник сырьевого отдела Черезов и охотно взялся бы раскладывать душевные метания по полочкам.
Прикладная психология и развивающие тренинги — это была его стихия. Всякие точки невозврата, сдвиги рамок и мозговые штурмы. С ним Андрей тоже не рассчитался.
За полем, у оврага с мертвыми овцами, Андрей немного задержался. Намерение дойти до дамбы не стало тверже, напротив, возникло ощущение какой-то неправильности. То самое «мне сказали…», обычно предшествующее «… и свернул я».
У реки ветер был заметно слабее, чем в поле, и все же под куртку стоило поддеть свитер. Мокрые от конденсата ветки смыкались над головой сводом темного коридора. Солнце так и не вылезло из-за горизонта, и небо, затянутое тучами, светило бледно-серым светом. Аптечка. Тачка из коляски. Ключ на сорок два. Он не взял ничего из того, о чем думал ночью.
Большую часть пути он не слышал ничего, кроме шороха камней под ногами. Ни птиц, ни журчания воды, ни мычания коров из аула. Здесь было намного тише, чем во дворе или, тем более, в доме. Хотелось громко вскрикнуть, чтобы сбросить крадущуюся в голове пугливую настороженность. Ну и заповедник. Да тут все передохло миллион лет назад. Некоторое время спустя послышался шум падающей с дамбы воды.
Открывшийся на дамбу вид напоминал японскую гравюру. От воды поднимался туман. Он полностью скрывал основание дамбы и расползался в стороны от реки под деревья. Редкие и слабые дуновения ветра то слегка подвигали туман ближе к стене, то отрывали клок и перетаскивали его с места на место. По ступенькам, площадкам и мостовой, медленно, как сонные рыбы в холодной воде, бродили люди. В основном женщины и дети. В ночных рубашках, майках и шортах они выглядели жалко и беззащитно. Их можно было бы принять за пассажиров экстренно приземлившегося авиалайнера из Египта, если бы не молочно-белая кожа. Казалось, будто они прогуливаются здесь с лета.
И значит, уже были здесь, когда ночью кто-то кричал.
Маятник предположений вдруг качнулся в противоположную сторону. Мысль была неприятной, как острый камешек под ногой, который чувствуешь через подошву. Фары отъезжающего автомобиля ничего не значат. Они не заткнули жертве рот, потому что им не от кого прятаться. И эти плавные движения очень похожи на танец. Не двигаясь, он продолжал смотреть на дамбу. Влажный воздух холодными языками лизал лицо. Журчала вода в реке, и молчал лес. Ритуальный танец. Такой же ритуал, как хороводные круги на тракторе или обращение к Богу перед пуском двигателя. И вполне возможно, что ты никакой не Спасатель. Что ты с ними заодно, но только пока этого не знаешь.
* * *
— …В тот вторник я в последний раз видел Сэма. Он был хорошим парнем и отличным музыкантом, мог такое соло завернуть, что по мороз по коже. Можете посмотреть на Ю-тубе. Хэштег «Семен Не Слепаков» в поиске звуков. Это я подбил его выдвинуться на эти дурацкие гастроли, а потом притащил его на ферму. Я сказал ему, что эти гастроли будут началом большого пути. И он мне поверил.
Игорь замолчал. От собственных слов стало еще холодней и неуютней. Именно эти слова он бы сказал на кладбище, на могиле Сэма.
— Когда я вернулся с сенокоса, Сэма на ферме не было. И позже, к ужину, он тоже не появился.
Мурадин выгружал какие-то шланги из багажника, когда Игорь спросил его про Сэма. «Сдрыснул, как только бабки получил, собака. Твои тоже у него. Так что отработать надо. Потом с него спросишь, когда встретитесь». Рядом не было никого из черкесов, но Мурадин улыбался, как будто у него за спиной стояло войско. В тот момент они оба знали, что Сэм не сбежал, что не было никаких бабок и что не будет никакого потом.
— А что я мог сделать? Зарядить ему в нос? Сэму уже было все равно, а со мной они бы церемониться не стали. Хотя, конечно, в тот момент я ни о чем таком не думал. Да что тут говорить. Да, я струсил.
В голове как будто щелкнул тумблер, и он вдруг перестал думать про Сэма. Потому что следующим должен был стать он. Потому что у него оставалось совсем немного времени и нужно было что-то придумать.
— Я представлял, как незаметно рвану с сенокоса следом за трактором и спрячусь среди покрышек, а вечером, когда стемнеет, когда они устанут меня искать, но до того, как отпустят собак, побегу по дороге. Или, как ночью подкормлю собак остатками ужина, а сам выбегу из двери, сяду в трактор и буду ехать до тех пор, пока не кончится солярка.
Но планы так и остались планами. Мысли тяжело складывались, а когда ему наконец удавалось сдвинуться с мертвой точки, в дело вступал Великий Тик-Так. В голове таймер с обратным отсчетом днем и ночью отбивал секунды, и каждый его удар был как подземный толчок, рушащий все размышления и планы, как городскую застройку. Не выйдет. Забудь. Замри и слушай.
— Я перестал спать и есть и как будто наполовину ослеп и оглох. Не знаю, наверное, в психологии такому состоянию есть какое-то название. Вместо трех телег я делал одну, но черкесы ни разу не прицепились. Слова не сказали. И это молчание было намного хуже, чем поломанный нос.
В итоге он отчаялся что-то предпринять. Перестал думать о побеге и стал надеяться на чудесное спасение. На то, что вместо него черкесы пустят в расход Левшорукого на то, что на ферму нагрянет отряд полиции или по пути на работу опрокинется машина и черкесы погибнут в ДТП. В перерыве на сенокосе он разговаривал с окурками и бил в ханг. Молился. Но не тому богу, которому молятся в церкви. Игорь умолял Великого Тик-Така замолчать, остановить время и не приближать Смерть. Тик-Так оказался то ли глух, то ли непреклонен.
— Сегодня я вдруг отчетливо понял, что умру раньше, чем наступит ночь. Не поверите, но я вдруг успокоился.
Когда Мурадин открыл дверь машины и сказал: «Закончилась работа. Залезай. Поехали», я даже не спросил: «Куда?» Просто залез в машину. С огромным и непонятным облегчением.
В последний раз Великий Тик-Так ударил в свой барабан, когда мы остановились у реки и вылезли из машины. Они завязали мне руки скотчем…
  
Игорь оборвался. Справа, в нескольких шагах от него из темноты в пятно лунного света вышел человек. Игорь сразу узнал его по черному уху и широкой залысине, блестящей на луне.
— Ну, ты уже скумекал, да? — спросил дед. — Ошибся я насчет чурбанов со страху. Не упыри. Но в целом ситуацию оценил верно.
Рубаха на груди у деда оказалась залита кровью, а горло разорвано. Рана была настолько велика, что голова при движении заваливалась в правый бок. Мочой и луком от него стало вонять еще сильней, чем при жизни.