Я дварф! (СИ)
И есть не нулевой шанс, что Галерея Памяти однажды расскажет конец этой крепости. И вся её жизнь, и имена жителей, высеченные в скалах, единственной памятью о ней.
Тени от пышных, как хвост белки, бровей скрывали взгляд Летописца, сам он не двигался, опираясь на редкий для дварфа, даже старого, атрибут — каменную трость больше похожу на хищную булаву. Эта неподвижность делала Руна частью обстановки, если не знать что он значит для этой цитадели. А Уль стоял перед ними, как стоял бы перед каменной дверью, которую заперли дети по случайности, и он сейчас войдёт и всем раздаст бодрящих лещей.
— Из-за одного камня Бледные не будут мстить, — сказал лысый Кельд.
Уль фыркнул.
— Такой бросок... — тут он помолчал. — Мне кажется, ваш молодой раскроил Бледному голову.
— Это не важно, — вдруг сказал самый Рун, заставив всех остальных почтительно повернуться к нему. — Скажи, Уль из Фейтхол-хейма, поведёшь ли ты наших короткобородых во тьму за стены завтра или нет?
— Вы совсем уже спятили от жадности, — прошипел Уль, видимо не справившись с чувствами.
Ну вот это было грубо. Очень грубо. Я внутри Скьеля с удивлением наблюдал за своими физическими реакциями. Стыд был настолько сильный, что прокатился по мне волной, как горячий воздух в бане, обжигая. Я почувствовал, как моя рука сжимает кружку, а брови сходятся к переносице. Прям очень низко, аж видно плохо стало. Только моё человеческое удивление остановило меня от яростного окрика Уля. А может, и удара по его хамской физиономии.
Нельзя так со старшими!
— Он не поймёт, — сказал летописец.
Старики коротко и с издевкой хмыкнули. Они постоянно так делали.
— Надо показать, — приподнял брови летописец.
Двое старейшин встали. И пошли. В свои сто с лишним лет они ступали довольно твёрдо и уверенно.
Уль подумал немного и пошёл с ними. Я подумал немного и тоже пошёл с ними, обойдя со спины оставшегося сидеть Руна, вновь спрятавшегося за своими пушистыми бровями.
За моей спиной Торв Белозуб вдруг начал отбивать ритм своей любимой боевой песни.
Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим.
Смотри, как тьме не отдадим
Ни этот свод, ни этот ход,
Ни камень, где живёт наш род.
И грустный рёв огромного зала, сотен бород, подхватил единственную строчку припева:
Смотри, как бьётся твой народ!
Это была грустная песня, и я не любил её. Так что моё отсутствие некоторое время никого не удивит.
Глава 5
Думаете, что дварфы не умеют красться? Ну, со стороны так и не скажешь. Здоровенный кубический крепыш с килограммом меди в бороде и в толстенных, усиленных металлом на носках горнопроходческих ботинках — не тот образ, который встаёт перед глазами при слове «кродёться». И всё же мы умеем. Учимся с детства. Не так просто украсть пиво у взрослых. А попробуйте отпить пива у дварфов! А Скьелю, как, впрочем, и остальным маленьким дварфам, удавалось. Так что мы умеем быть тихими и незаметными. Ну и там, во тьме за стенами, это очень помогает.
Мы вышли в кухню, где шустрили дежурные под бдительным присмотром бабушек-поварих.
В цитадели логистика — вот самый страшный враг дварфа. Сразу после ступенек. Это может показаться смешным, но то, как правильно расположить мастерские, Великий Зал и общую кухню, — настоящая наука. Потому что сотня лишних метров легко может стать сотнями километров за один сезон роста толстошлемников. А это недели две, по моим прикидкам. Меня поймут только люди, которые всегда мечтали жить в большом доме и, наконец получив эту возможность, с удивлением обнаруживают, что лестница на второй этаж, и уж тем более на третий, отсекает этот этаж из их жизни почти так же успешно, как если бы спальня находилась в другом подъезде. Ты просто никогда не поднимаешься на верхнюю половину дома без веского основания.
А поскольку цитадели дварфов — это тесные сообщества с обязательными совместными трапезами и общими складами, проблемы связности помещений умножаются на количество дварфов.
К счастью, дварфы умеют ломать стены. Поэтому у нас есть лифты.
В кухне пахло как в цеху — немного химией и разогретым камнем. Огромные очаги, со множеством украшающих их резных фигурок и сплошь в сложном орнаменте, вырезанные из цельных глыб медносодержащего зелёного камня, горели рунами мастеров-резчиков, во всём походя на электрические печи, кроме того, что они были красивы, как произведения искусства. Медь и, особенно, золото накапливают манну, так же как и камни, которые их содержат, — и потому только такие носители делают руны рабочими. И окрестности Медного Горна были богаты камнем, похожим на нефрит. Теперь-то я понимал, насколько моё человеческое представление о камнях бедно и несравнимо с дварфийским. Я мог назвать десяток оттенков и видов того, что мы добываем, и различия между ними чисто внешне иногда так же едва уловимы, как между жёнами футболистов. Но я их теперь никогда не перепутаю. Камни, разумеется, а не жён футболистов — с этим, возможно, будет посложнее.
Недалеко от выхода в Великий Зал, посреди кухни, стоял лифт — надежная как дварфийская пивная кружка клеть целиком из меди, на толстенной медной цепи, пропущенной через вал лебёдки и уравновешенной противовесом. Увидев старейшин, все посторонились, уступая им место.
Я заметил по цепи, на какой ярус их опустили. Мне пришлось подождать, пока на обратном пути в клеть загрузят медные бочки с пивом из толстошлемников. Моим любимым. Я тяжело вздохнул, глядя, как их с уважением и осторожно покатили в Великий Зал, но полез в клеть.
Миновав уровень складов с едой, я вышел и через короткий винтовой спуск добрался до развязки с несколькими путями вагонеток. «Музыка» и пьяный ор из Великого Зала ещё гудели на границе слышимости сверху из лифтовой шахты, но быстро остались за двумя поворотами вместе с запахом мяса, пива и жареных личинок. Я успел заметить, куда отправились Уль и остальные, так что сесть им на хвост было не трудно. Свернуть-то они никуда не смогут, а если загонят вагонетку в тупик-отстойник, я увижу это по фонарю на ней.
Я ехал за ними, пыхтя и крутя шестерёнки движителя вагонетки в одно рыло, и мне вдруг стало очень странно — за каким хреном я это делаю? Я серьёзно преследую местных главгадов? Чтобы что?
Я задумался, не переставая, впрочем, крутить рычаг.
В принципе, удивительного было мало. Я был дварф. Я решил сделать — и буду делать это до конца. Похоже, у дварфов малость иначе работает мотивация. Главное — принять решение, а трудности... Ну, как сказать. У нас выше порог трудностей. Ну, то есть если вот я, будучи человеком, решил сходить в магазин за хлебом — я вряд ли передумаю на середине дороги. Ну, типа: ой, тут солнце, ещё и пыльно на улице. И ещё надо сто метров идти? Не, что-то я не рассчитывал на такие сложности. И возвращаюсь домой. Сомнительно? Однако, пожалуй, с точки зрения дварфов люди примерно всегда так и поступают.
Это были уже не жилые тоннели, а ходы старой выработки, с грубо выпрямленным полом. Я тихонько крался в темноте за старейшинами и Улем. Даже без фонаря, который захватил от с собой Уль, я бы их не потерял. Это были знакомые тоннели. Вырубленные вручную полости выбранной породы у дварфов обычно использовались. Закрытые и безопасные полости в камне ценны сами по себе. Например, их можно приспособить под фермы и пастбища. Дварфийские. Такие ресурсы было общее дело, со строгими правилами совместного пользования. Например, на сбор урожая или обустройство ферм призывались все дварфы крепости. Вот только Уль был лагвёрд, кто-то вроде... Скьель не знал, кто такой лагвёрд. Но на фермах он не работал.
Камни центральных проходов, разбегающихся в разные стороны, были выровнены, сведены в арки под потолком для прочности. Стены и выступающие рёбра жёсткости часто несли на себе узоры и барельефы — такие «хозяйственные» проходы часто оставляли для младших резчиков, чтобы набили руку. Я остановился у картины, которую когда-то давно сделал я. То есть Скьель. Плотная группа дварфов в боевом строю хирда. В исполнении молодого Скьеля хирд напоминал «черепаху» древних римлян. На деле это была скорее стена щитов, а не коробка. Хирд топтал смешными ножками, едва видными из-под нижнего края круглых щитов, тела врагов. У поверженных были щиты с мотивами Драгнура — бога гор и добычи. Кирки, вагонетки и всё такое прочее.